Белая и пушистая

Шатров стал жевать быстрее, надеясь закончить есть до того, как она вернется за стол, но ему не повезло: именно в тот момент очереди у кассы не было, так что студентка быстро купила чашку кофе и бутерброд и через минуту снова оказалась рядом с ним.

- Владимир Павлович, скажите, пожалуйста, можно я после Нового года запишусь на ваш спецкурс? – спросила она с такой обезоруживающей улыбкой, что ответ на ее вопрос был очевиден. Мало кто из преподавателей отказал бы ей в этой просьбе, даже если бы на его курсе уже не было свободных мест.

- Можно, разумеется, - кивнул он. – А что, вас интересует история раннего христианства?

- Да, - отозвалась девушка, прихлебывая кофе. – Очень интересует.

- Что ж, буду рад видеть вас у себя на занятиях, - улыбнулся ей Владимир и добавил. – Кажется, я не видел вас раньше? Вы к нам перевелись откуда-то?

- Да, с филфака.

- А, так это вы там так хорошо выучили русский язык!

- Нет, там я учила другие языки, древние. Латынь и греческий. А русский я знаю с детства, мой папа был русским… - объяснила студентка.

- А мама? – не удержался от расспросов Владимир.

- Мама была родом из Китая, - ответила его собеседница. – И по-китайски я тоже говорю, - внезапно кокетливо подмигнула она Шатрову.

- Это здорово! – искренне восхитился он.

- Аи, - девушка чуть наклонилась к нему и сделала еще глоток кофе. – По-китайски это – «любовь», и отец чаще звал меня Любой. Мне это даже нравилось… - узкие щелки ее глаз вдруг показались Владимиру огромными глубокими расщелинами в горах, трещинами, в которые так легко провалиться. Но он, хоть и с большим трудом, сумел отогнать это наваждение и быстро прожевал последний кусок своего бутерброда.

- Что ж, до встречи на лекциях, - поднялся он со стула и почти бегом выскочил из буфета.

Заседание кафедры затянулось за полночь, и Владимир брел домой по заваленным сугробами улицам, проклиная все на свете – дотошную заведующую, которая смертельно обиделась бы, попытайся он уйти раньше, во всем поддакивающих ей коллег, студентов, из-за которых начальница стала особенно придирчивой к нему, и вообще весь мир, слишком жестокий к простым преподавателям истории.