Не бесите боевых грифонов, или любовь на краю света

Горько, будто юквы пожевала…

Шкафа в комнате не было – вещи хранились в огромных сундуках. В один из них нырнул монсеньор Ролан.

– Нашёл, – гордо сообщил он, взмахнув ночной сорочкой, словно флагом. – Давай.

Мгновенно стянул с меня мокрую рубашку, натянул сухую.

– Вот и хорошо, вот и умница, – проворковал он, пересаживая меня на сундук.

Затем перестелил постель, да так, словно всю жизнь только этим и занимался. Поморщился, глядя на медвежью шкуру.

– Я думал только у меня в форте такая экзотика, – вздохнул он. Провёл руками: – Готово.

И перенёс меня на постель.

Раздался топот ножек. Я привстала, чтобы сказать Уле, что не надо бегать босиком, простыть можно.

– Вы сами? – изумилась девчонка, засовывая в руки монсеньора огромную кружку с варевом и, не дожидаясь ответа, скомандовала: – Пока это, зелье на подходе.

– Почему этот ребёнок считает меня безруким, бесполезным и не приспособленным к жизни? – проворчал Ролан, усаживая меня, как куклу, примостив под спину подушку и поднося к губам питьё. – Обидно, честное слово.

Я сделала глоток. Хорошие пропорции жаропонижающего, укрепляющего. Немного привкуса травы, которой я не знаю. Надо будет спросить, что это.

– Ещё глоточек за здоровье Альфреда, – ворковал Ролан. – А теперь – за нервную систему короля. Нет, Джоан, так не годится… Глоточек надо сделать побольше: нервная система его величеству нужна крепкая. Вот так. Хорошая девочка! Я Альфреду жизнью обязан. Он мне её, эту самую жизнь, у старого короля вытребовал.

Я глотала, морщась и превозмогая боль, вопросительно пожирая монсеньора глазами, давая понять, что то, что он рассказывает, интересно.

– Отца уже в живых не было, и хорошо. Он бы не пережил обвинений в измене. Для него… Для всех Роланов это как… перестать дышать. А смотри-ка, не миновали.

Он продолжал меня поить, но мыслями, очевидно, был уже далеко.

– Мама была плоха совсем, слуги разбежались. И мы впервые в жизни остались вдвоём. В поместье. Пейте-пейте, я всё вижу.

Ролан прижал руку к моему лбу:

– Горите вся.

– Вы спасли маму? – прошептала я.

– Да, – он скупо улыбнулся. – Вместе с одной старой целительницей из глухого леса, другие ко мне отказывались приближаться, несмотря на золото и драгоценные камни, которыми я мог осыпать любого. Она единственная, кто не отвернулся, как от прокажённого. Маму, оказывается, отравили. Но мы смогли подарить ей ещё пять лет.

– А что с той целительницей?

– Продолжает жить в лесу.