Как ко мне сватался Ветер

А я уж начал подозревать, что ты глуповата!

Я надулась, села рядом, оправляя платье. Обиженно пробухтела, не скрывая сарказма:

- Ну, знаете ли, господин…

- Полох, - сквозь смех поправил он.

- Что?

- Моё имя Полох, любимая. Можешь не звать меня господином, Тисса.

Я запнулась, недоумевая, когда монстр… Полох успел разузнать моё имя. Но мало ли, какие секреты у монстров?

- Спасибо, - я помедлила, решаясь впервые назвать имя чудовища, - Полох. Спасибо, что спас мне жизнь. Я… вела себя недостойно. С самого начала.

И приношу свои извинения, гос… Полох.

Он скомкал и отшвырнул рубашку в сторону, встал и потянулся так сильно, что подошвы мягких кожаных сапог оторвались от пола.

- Когда припрёт прогуляться в следующий раз, потрудись хотя бы приодеться соответственно случаю.

- Я не гуляла. – Любопытство брало верх над благоразумием и, понадеявшись на хорошее настроение господина, я выпалила: - Я была в комнате с портретами! Представила, как вы… как ты сидишь там, в кресле, как смотришь на этих женщин и…

Закончить я не успела: Полох вспыхнул.

Одним движением смахнул со стола книги, чернильницу и полупустую чашку с кофе и прежде, чем утих грохот, схватил меня за запястье.

В первое мгновение я не поняла, что нужно упираться, а когда он волок меня по коридору, едва поспевала переставлять ноги. О том, чтобы спросить, куда меня тащит Ветер, нечего было и помышлять. Когда же комнаты стали узнаваемы, и я поняла, где мы окажемся, стало уже поздно.

Распахнутые мною двери так никто и не прикрыл.

Но менее мрачной комната от этого не стала.

Равнодушно перешагнув через валяющийся на полу канделябр и осколки бокала, Полох пихнул меня вперёд.

- Смотри.

Я, напротив, зажмурилась.

- Нет, смотри! – требовательно повторил он, впиваясь длинными пальцами в мои плечи.

Никто не спорит с Ветром. Особенно когда он впадает в ярость. Подчинилась и я.

Портрет, на который указывал Полох, изображал печальную женщину с некогда насмешливыми, будто подведёнными угольком глазами. Жители Предгорья не назвали бы её красивой: черноволосая, смуглая, тонкокостная.

Но было в ней нечто завораживающее. Нечто, что заставляло верить: когда-нибудь золочёная рама картины треснет, и она вырвется на свободу, порывом ветра промчится по пустующим залам, поднимая клубы пыли, и взмоет в небо, как белокрылая птица. Но золочёная рама держала крепче цепей.

Полох смотрел на неё со смесью тоски и обиды.

- Это моя мать, - проговорил он. – Та, кому не повезло понести от Ветра.