Девять жизней

Он не знал об измене, думал — я по дружбе выручил его добрым советом и своими людьми. Он вам бы признался, надеясь на ваше великодушие.

— Как вы убили дона Бернардо?

— Я предлагал ему деньги тогда, перед казнью... чтобы Аниту мою задушили. Он был честный человек — не взял, не осмелился… но жалел меня, — сеньор Фуэнтес нервно расхохотался. — Жалел! — чуть помолчав, изменник продолжил: — Год спустя, перед нападением на Сегилью, я ему написал записку с просьбой о тайной встрече. Просил поддержать моё прошение о пересмотре дела, чтобы хоть после смерти имя Аниты очистить.

Он лично принял меня, стал отговаривать… Мою записку держал в руке... Снова жалел... Я его сразу убил.

— Как вы смогли в здании инквизиции ходить, невзирая на стражу?

— Деньги, дон Себастьян. Деньги и жалость. Вашу комнату мне позволил открыть караульный только ради кольца. Трясся, глаз с меня не сводил, но позволил… Хотите знать имя?

— Нет. Что в допросную вы подбросили?

— Не всё ли равно? Узнал у мовров рецепт, вместе с ядом.

Когда понял, что отомстить городу мне не по силам, решил добраться до тех, кто был ближе к убийству Аниты. Кто подписывал документы… пытал... зрелищем развлекался… всю вашу свору, до кого дотянусь.

— Почему же сегодня? Вас вчера отпустили!

— Надеялся, что вас сегодня отпустят.

Дон Себастьян посмотрел на него с удивлением, не понимая, а умирающий болезненно сморщился.

— Я не хотел вас убивать, дон Себастьян, хоть вы и разрушили план моей мести. Только вас не хотел убивать… — а потом, с нежданными силами: — Зачем вы приехали в этот город? Почему не приехали раньше? — он поднёс к лицу одну руку, и тотчас её опустил.

Сеньор Фуэнтес заметно слабел. Стражнику пришлось поддержать его спину. Все были угнетены и растеряны. А умирающий уже почти бредил.

— Моя Анита… она до последнего мига надеялась, что я спасу её, а я не смог даже избавить её от предсмертных мучений… она живая горела в огне.

— Нет, неживая… — к изменнику, пошатываясь, подошёл палач. — Я отказался её задушить — это было бы слишком заметно.

Заколол одним из своих инструментов, пришпилил к столбу. Тело скрючилось, а казалось, что она корчится. Криков матери хватало толпе за двоих.

— Она не мучилась… не мучилась… — мутнеющие глаза на миг прояснились и скоро остекленели, предсмертная улыбка спала с лица, и стражник едва успел удержать от падения мёртвое тело.

Еле держась на ногах, дон Себастьян прислонился к стене. Закрыл глаза, помолился, сам не знал — за кого.