Апостолы слепого пророка

Глаза слезились от мелкой пыли и полуденного зноя, камни сливались в одну вязкую грязную лужу, в которой она уже готова была потонуть и захлебнуться, но не раньше, чем ее клинок пронзит насквозь сердце Раан-яр-хайнала, Сияния-рассветного-солнца.

Он должен был выдохнуться рано или поздно. Сколько ему теперь? В землях мертвых было сложно считать годы, но Келено думала, что никак не меньше тридцати. Слепая ярость понемногу уступила холодной злобе, когда он в первый раз едва заметно пошатнулся, уйдя от ее клинка вбок. С этой минуты она все реже била, а он все чаще оступался.

Келено завела руки за спину, словно бы намереваясь обрушить на него удар сверху, и он, напружинившись, следил за острием ее клинка. В глаза не заглянул ни разу — возможно, это тоже запретил бог. Раан совершенно не следил за ее ногами, и поплатился за это. Вместо того, чтобы опустить меч, она провернула свой излюбленный трюк — вцепилась когтями в его лодыжку и дернула. Ей и самой стоило некоторого труда устоять на ногах, Раан же ударился спиной о камни с силой, с размаха, и теперь морщился от боли, пытаясь подняться на локтях.

Он соизволил наконец взглянуть ей в лицо. Не осталось никаких сомнений — узнал. Келено занесла меч.

— Стой!

Пальцы одеревенели, до боли сжавшись на оплетенной рукояти. Больше всего на свете Келено жаждала увидеть, как лезвие вонзается меж ребер поверженного... Пожалуй, даже слово «враг» не могло бы вместить всю полноту ее чувств. Но ничего не происходило. Впрочем, недоумевала она недолго. Финей поднялся со своего места, прямой и гордый.

— Не нужно широких жестов, господин чародей. Он не окупит своей жалкой жизни и за десять лет. Нельзя окупить то, что ничего не стоит, — господин Сцивиат и не подумал вставать, обращаясь к Финею.

— Смерть, — поддержала его толпа нестройно, на множество голосов.

— Смерть, — присоединился к народу проснувшийся тиран. Вряд ли он проникся происходящим, скорее посчитал, что для его здоровья весьма полезно иногда соглашаться с народом.

— И чем же заслужил такую судьбу этот воин? Тем, что чтит своего Бога?

Финей обвел скрытым под белой повязкой, но от того не менее суровым и осуждающим взглядом публику.