Апостолы слепого пророка

— А в лесу она сразу нас всех заметит, и, почуяв меня, будет сидеть в своем дереве, пока не надоест. А ей не надоест.

Амвросий набрал в грудь воздуха, словно осененный новой догадкой, но так ничего и не сказал. Иве, почуяв запах гари, поднялся с места, взял щипцы и перевернул большие, рыхлые ломти репы.

— Если на то пошло, мы и здесь не в безопасности.

— Матушка за нами приглядит, — беспечно сверкнул зубами жрец.

Келено, к удовольствию Иве, недоверчиво покачала головой:

— В том-то и дело, приятель, нашей убийце нынче нет дела ни до каких богов.

— Всегда было интересно — неужели Отцу настолько нечего предложить человеческой душе, что он торгует невольниками, как танагерский пират?

— Я бы сказала, как сумасшедший барахольщик.

Иве вернулся на ложе, с размаху откинувшись на подушки. Рука его потянулась к свитку, но взгляд задержался на искусном резном узоре подлокотника. Дерево было дорогое, благородного красного оттенка. И вдове было не жаль избавиться от такой мебели... Впрочем, бронзовая филигрань ей, похоже, нравилась больше.

— А ведь Нонна давно знает, в чем дело. Знает, но никому не говорит, — сказал он, и даже не для того, чтобы прервать до противного легкую болтовню гарпии и жреца.

— О чем ты? — вскинулась Келено.

— В зале не было дерева. И в спальне, должно быть, тоже. Везде, где она бывает. А учитель теперь с ней, и до чего это было странное приглашение!

— Она бы рада от него избавиться, так я понял, но разве она может предугадать, где и когда?.

Иве был уверен, что Келено отмахнется — мысль в самом деле была дурная, лишенная необходимой логики. Гарпия, однако, так и не донеся до рта пивную кружку, стукнула ею о стол, шашки подскочили, сместившись со своих клеток. Она сбежала так же быстро, как пришла, и, рванув к дверному проему, Иве увидел, как она взмывает в пасмурное вечернее небо. Тропа через лес уже едва виднелась.

— Обожди же, дай очаг залью, — суетился Амвросий за его спиной, когда он сорвался в стылые сумерки.

***

Солнце не успело еще зайти, но тропа угадывалась уже одним лишь наитием — словно кто-то, издеваясь, тянул свет у Иве из-под ног, как кошелек на веревочке. В конечном счете, он не свернул себе шею только потому, что его нагнал Амвросий с факелом.

Площадь пустовала, и светились разве что редкие окна. Особняк возвышался черным обелиском, и над ним по небу тянулись багряные облачные перья, будто гигантская огненная птица распустила хвост.