Шелковый дар

Потом в одной деревеньке, куда привела их местная. Леся, знахарка, с которой они столкнулись в лесу, сразу признала в них родичей раненого. И указала рукой в сторону Переусти, где оставила парня. И имя верное назвала, отчего Данко сразу воспрял духом и понесся вперед.

Но в пустой избе остались только знакомая изорванная одежда да перепачканные простыни. Самого Карина и мужика с ребенком, равно как и их лошади с телегой, и след простыл. Никто из жителей не смог указать направление, куда направились приезжие. Они выехали на дорожку, а после на них никто и не смотрел.

Как морок скрыл.

Сивер прислонился к деревянному частоколу одного из домов, тяжело задумавшись.

— Жив он, дядька Сивер, — тихо молвил рядом Данко. — Это главное. Отыщем его, вернем.

Сивер только крепче сжал губы, напряженно вглядываясь вдаль, в темную полосу леса. Так далеко от дома они еще не уходили, забрели аж на другой край долины. И куда покатила телега — одним богам известно. И кто замел следы колес — звери иль потерянные души? Видно, имелись на Карина планы у судьбы, отличные от тех, на что надеялся его отец.

Недаром появился ребенок на свет в такую грозу, какой Сивер отродясь не видывал, когда горы до самого основания сотрясались от ярости небес, грозясь развалиться на части.

— Идем дальше.

* * *

Гостята ни на миг не забывал о русалках, выбирая путь. Держался от воды настолько далеко, насколько позволяли проезжие дороги. На ночевку останавливались в чистом поле и жгли костры всю ночь, отпугивая духов и всякого, кто имел нечистые намерения.

Карин понемногу поправлялся, затягивались его раны, лихорадка больше не донимала парня. И становился он все краше по мере того, как исчезали синяки и шишки с лица. По просьбе купца он молчал, учился отвечать знаками. И до смерти боялся неизвестных русалок, которым все грозился отдать его дядька в случае непослушания.

При виде села или города поболее купец нахлобучивал на Карина соломенную шляпу, что прятала лицо в тени. В первой же деревне, которая им встретилась по пути, Гостята выменял шкурки куницы на грубую рубаху и штаны для раненого, и теперь Карин ничем не отличался от того же Вторака.

Двенадцатилетний мальчишка все вился вокруг него, как хвостик, так что через две недели Карин так привык к нему, словно они прожили вместе всю жизнь.

Холинка, родное село купца, примостилась в овраге, обросшем со всех сторон непроглядными зарослями ельника, где под кронами царил вечный полумрак и сырость, кое-где пробивались скудные кусты орешника.