Танака Кайоши

Моя мама… ничего не могла противостоять зверю, она пыталась мне помочь, но все безуспешно. Все дошло до того, как я не выдержала всей этой нагрузки, лишившись на отдых, можно сказать, сломалась. Меня… изолировали от всего, что могло быть… от собственный матери… от свободы.

— Как тогда ты могла выйти на свет?

— Я… попросту не могла выйти из дома. У меня лишь было маленькое окошко, где я могла видеть, что происходит на улице. Я плакала, когда видела, как другие дети, находясь на улице… были счастливы.

…

Рикки была обычной девочкой, в самом раннем возрасте любила смотреть романтические детские фильмы, которые были для двенадцатилетним детям.

Ее искренность была уверенной, но стеснительной. Все эти догадки, все мои слова, которые были сказаны про Рикки, — все это было ложью. Я не мог даже предположить или представить об этом, что тогда происходило с улыбчивой и жизнерадостной моей подруги. Никто не знал. Ей шесть, весь год она страдала, но смогла не забыть, что такое поистине любовь и само счастье.

— Ты еще помнишь мои слова, почему мне тут больше нравится? — спросила она меня.

— Теперь понимаю, о чем ты тогда говорила. Я даже не мог этого представить, что ты все это пережила.

— Не волнуйся за меня, все уже в прошлом. Сейчас я одна… никто не знает, что с нами произойдет. Если это наши последние деньки, то они точно будут счастливыми.

— Не говори такого.

— Почему?

— Если уже смириться обо всем, то ты уже проиграл, не знакомы слова?

— У тебя реально хорошая память, Кайоши, но тогда я говорила совсем про другое)

— Смирение и грусть схожи друг с другом.

Грусть смиряет с тем, что с тобой произойдет, пока само смирение дополняет ее.

…

— Хорошие слова.

— Знаю. Это то, что мы зовем истиной.

…

— Знаешь, Рикки, не против, если спрошу тебя об одном?

— Для тебя ничего жалко.

— … В первой нашей встречи, когда ревела за деревом… за что ты тогда плакала?

…

В те моменты, где печаль неизбежна, Рикки могла легко поддаться эмоциям и вновь расплескиваться своими слезами, но сейчас, даже при воспоминаниях, которых не хотелось никогда вспоминать, она стала серьезной и больше не горевала.

Ожидая от нее нечто, Рикки стала прежней, той, кого поистине люблю. Она ответила мне:

— За маму. Только она меня любила.

Сквозь множество разлитых ненужных слез она осознала, что это ничего не даст. Факт есть факт: слезы не спасут от гибели.

…

Может зря, а может и нет, что начал с такой для нее ужасной темы.