Морской разбойник. Плик и Плок (сборник)

Сперва было я принял его за военный корабль; но нет, оснастка на нем в таком беспорядке, мачты и паруса такие высокие, что сам черт бы опрокинулся на нем… если бы черти…

– Симон… Симон! Ты опять начал! Я не люблю слушать как ты богохульствуешь и философствуешь как язычник; а это не пройдет тебе даром. Смотри!

– Ну, хорошо, я перестану. Но я уверяю вас, что это точно не военный корабль, притом же английские и французские военные суда не заходят никогда в эту сторону, а потому опасаться нечего.

– Да я не опасаюсь и нарочно выбрал этот путь, чтобы ни с кем не встретиться. Дела мои от этого только выиграют; еще денек-другой, и мы увидимся с дядей Ван Гопом. Да, кстати, этот старый хрен становится чертовски скуп. Черное дерево ужасно теперь вздорожало. Ах! Прошло то блаженное времечко, когда, бывало, за несколько ящиков железного лома я нагружал неграми корабль мой битком.

– Тогда, – сказал Симон, – и изъян-то был нипочем.

– Изъян, Симон? Ну изъяну всегда было на треть, потому что, видишь ли, черное дерево лопается и трескается под палубой от жары и сырости.

– Зато, капитан, уж и остатки-то сладки! Их можно славно продать на острове Ямайке и делать из них лопаты и телеги, не опасаясь, что растрескаются… – отвечал Симон смеясь.

– Шут! Однако ж этот товар очень требуется в колониях.

– Черт возьми, капитан! Разумеется! Эти хваты колонисты гнут их в три погибели беспощадно! Зато и дохнут они у них как будто бы черти их…

– Ах! Симон! Опять! Ты никак не можешь отвыкнуть… Замолчи же, пожалуйста, а не то как раз накличешь на нас беду.

Шкипер и его помощник вышли в каюту и сели за стол.

– Посмотри-ка, Симон, – сказал Бенуа, указывая на портрет, украшавший его маленькую комнатку, – можно подумать, что Катерина смотрит на нас и Томас также… как они похожи! Даже кот Базиль как будто бы узнал меня и нарочно поднял лапку! А этот венок, подаренный ими мне в именины мои… в день святого Клода… Ах! Бедные душечки мои! Как я думаю о вас! Что-то вы теперь поделываете! – И он тяжело вздохнул.

– Воистину, капитан, вы славный отец семейства, – отвечал Симон с чувством искреннего убеждения.

– Зато это путешествие мое последнее… – продолжал Бенуа. – Возвратившись домой, я уже более никуда не поеду. Притом же чего еще более желать мне? Я не честолюбив.