Игольница

Как же она отворяется? В темноте салона вижу силуэт нежданного. Плечи сутулит, руки дыханием греет, а глаза затуманенные. Жив. Смотрит на меня и головой качает, как шалтай-болтай на чердаке пыльном. Не верит, бедняга. Думает, что привиделась. Совсем ослабел.

– Гром! – пискну сорванным голосом. Вьюга перекричит: взвоет и заплачет над ухом да в грудь толкнет, будто моей гибели и добивается. В ней не десятерых сила, а миллионов. Куда мне с ней тягаться?

Хороший мой, верный, кудлатый разгонится да в дверь бочком из последних сил.

Повела друга на верную смерть. Неблагодарная.

Замок щелкнет, и дверь откроется. Душный спертый воздух влетит в рот, перебивая льдистый и железистый вкус. Нос не дышит совсем. Окоченел.

Рука крупная потянется ко мне и скользнет по губам. Очертит их, будто проверяя – настоящая или нет.

– Как звать тебя, нежданный? – тихо спрошу я, пресекая неловкое прикосновение его пальцев. Теплый. Выживет. Теперь только до хаты вернуться бы.

– Семен, – ответит он тихо и слабо, едва губами шевеля. – Малая, зачем поперлась за мной? Может, я сдохнуть хотел…

– Рано тебе, молодой больно, – потяну его на себя за ворот. Он подастся вперед, и мы в снег упадаем. В колючий и крохкий. В ноздри насыплет с лихвой и глаза припорошит. Будто известью выест. – Поднимайся, Семен. Я одна тебя не подюжею нести. Гро-о-ом…

Пес заскулит тихо в ответ. Я увижу, как снег заметет его черную обледенелую шерсть.

– Прости, верный мой! Прости-и-и, – заплачу, а с другом попрощаться должно не смогу уже.

– Зачем шла за мной, малявка? Чем ты поможешь? – захрипит Семен, пытаясь подняться. Шапка набекрень, губы синие, ресницы длиннющие и белые, будто он сам Морозко. Ох и красавец! А я не знаю, зачем пошла. Не скажу же, что предчувствие меня в холод вытолкнуло? У виска пальцем покрутит.

– Не смотри, что ростом не удалась, – подниму его.

Он поможет и вес на сильные ноги перенесет. Упаду и, неловко вцепившись в его пальто, посмотрю в глаза. Не его, а меня нести придется. Пальцы чудом не отваливаются. От его тепла нагреваются, и надежда еще теплится в душе моей. Что спасемся.

– Да тебе же не больше пятнадцати. Чем ты поможешь? – трясет меня, чуть ли не рыдая. В глазах черных ярость и боль звенит.

Медленно идем.