Путешествие королевны

И тогда Имрир повернулся и твердой походкой пошел от столицы к северу и востоку — туда, где ждал его Замок-за-Рекой.

Хель посмотрела на монашка, и в сердце стала прокрадываться непрошенная жалость. Хель отвернулась к окну. Пахло горелым, дым прокрадывался во все щели. С пыльного явора сорвалась и бросилась в тусклое небо стая воронья. Хель тряхнула головой:

— Пусть говорит.

Парень поджимал пальцы, как скрюченные птичьи лапки, стараясь спрятать в рукава балахона, и это почему-то неприятно поразило ее. Уехать, вырваться из этого проклятого города.

— Хозяйка... ты спишь?

Хель тряхнула волосами. В конце концов, она забудет, что у нее есть имя. Как забыла смерть отца, и второго ребенка, который никогда не родится... Да и она сама — ласковая девочка — умерла однажды в подземельях Тинтажеля, прежде далеко до Пустоши...

— Я... не сплю. Пусть говорит.

Она подалась вперед, пораженная его простыми словами.

Ей хотелось трясти мальчишку. И целовать. Если милосердие вознаграждается... Где сейчас Матэ с Имриром? Верно, далеко...

— Что тебе нужно? Тебе дадут все.

— Если позволите... госпожа... Доброволец. Чтобы вы поверили, что я не лгу.

— Посмел бы ты!

— Тише, Саент. Я верю тебе, — сказала она мальчишке. — Пожалуй... начнем с меня.

— Ты сошла с ума! — орал Саент. — Ты сошла с ума, глупая девчонка! Ты не смеешь рисковать!!!

Хель пожала плечами. Спорить с ней было бесполезно. Она знала это и знала, что он знает. Еще тогда, когда он выручал напуганную девочку-лицедейку, с ней спорить было бесполезно. И тогда, когда она, полуслепая, выезжала из Меденя. И потом... В конце концов все сильные мужчины уступали ей. Все Двуречье. А ведь на деле она оставалась слабой и маленькой, и ох как боялась иногда... когда Пустошь осенила черным крылом.

Монашек скоро обернуться за сильной охраной, привезя все, надобное, чтобы упасти от морны. А Хель еще известила лекарок Госпиталя Милосердной, и шестеро их с самой Христей и дамой Истар стояли у стен, наблюдая за происходящим. Паренек, смущаясь таким пристальным вниманием хорошеньких и многим известных женщин, расставлял на широком очищенном столе флаконы, плошки и чашки с водой и порошками. Руки, изуродованные пытками, слегка дрожали.