Останься в Вейзене

Так что превосходно видно небо, постепенно сменяющее лазурную голубизну на более основательную, васильковую. Через полтора часа на небе уже распластается закат. А там и до темноты недалеко.

— У меня и одежды нет подходящей, — призналась я, — что уж говорить о маске.

— Маски — это условность, — Ирмалинда махнула рукой, будто пыталась прогнать невидимую муху. — Будь вашим собеседником кто-нибудь более рассудительный, он бы так и сказал, что мы и без маскарадов никогда не снимаем маски… А вот платье мы вам сейчас подберем, у меня многое есть.

Если вы, конечно, не побрезгуете.

Я не успела окончательно решить, поеду ли на маскарад, когда Ирмалинда, легонько отодвинув меня в сторону, принялась вытаскивать из-под кровати самый настоящий чемодан.

— Здесь старое, — объяснила она. — То, что я уже не ношу, выкинуть жалко, а отдать некому. Какой у вас любимый цвет? — Ирмалинда внимательно посмотрела мне в глаза, и у меня отчего-то побежали по телу мурашки. — Вашим глазами пойдёт малахит. Было у меня одно платьице.

А как, интересно, на моём родном языке называется тот камешек, который я сейчас исследую? Больше всего похож на хризолит, и все-таки это не он. Хризолит когда-то чрезвычайно нравился моей маме, она носила подвеску, которая цепко удерживала ограненный камень. Я вдоволь успела его рассмотреть.

— Вот и оно. Помялось все-таки, но ничего… Быстро выпрямится. Бархатное. Дорого оно в своё время обошлось моему мужчине.

Ирмалинда протянула платье, и я послушно его взяла. Мягкое… Качество, свойственное всему, к чему я прикасаюсь в этом странном мире.

Темно-зеленое, поблескивающее серебром не хуже настоящего камня. Как сказал бы автор местной геологической книжки, блеск жирный — ткань так и лоснится.

Я развернула сверток. Платье оказалось длинным, почти как черное, которое я ношу, не снимая. Только черное закрывает лодыжки, а из-под подола этого платья они, скорее всего, кокетливо будет выглядывать.

Юбка у него простая, чуть расклешенная к низу. Зато оригинальны плечи — благодаря жестким вставкам выпирают в сторону, преображая силуэт до перевёрнутого треугольника.

Талию обхватывает пояс, тоненький в центре, но к концам ткань расширяется, а после и вовсе струится волной. Так что каждый шаг в этом платье сопровождается полётом двух невесомых перышек.

— Двадцать лет ждало своего часа, — заметила Ирмалинда, довольная тем, с каким интересом я рассматриваю её платье. — И хорошо, что дождалось. У меня к нему ещё жакетик есть. Смотрите-ка.