Останься в Вейзене

— Ого, так вы с севера, — удивился Хопберг. — На самом деле, можно было догадаться, что вы откуда-то издалека.

— Да? Но как?

Подозреваю, по тем же иррациональным ощущениям, которые испытываю я, когда рассматриваю жителей Вейзена. По непривычному лицу и взгляду чужому.

— У вас акцент, — заявил Хопберг. Вот и пришло моё время удивляться. Моя крохотная магия, понимаете ли, изо всех сил старается, и на тебе — акцент. Если бы не она, меня бы вообще никто не понял. Посмотрела бы я, как иномирские студенты тогда сдавали бы экзамен, на русском языке.

Мы остановились возле двери в квартиру. Из кармана простенького пиджака Хопберг вынул ключ и с первой попытки попал в замочную скважину, хотя из света здесь было лишь скромное окошко на пролёт выше.

Дверь скрипнула, поддаваясь, и мы оказались внутри.

Квартира, вообще говоря, мне понравилась. Я уже предвкушала, что мы полностью погрузимся во мрак, но внутри оказалось светло и чистенько, хотя и очень тесто. Мы проскользнули через коридорчик, левую сторону которого почти целиком занимал шкаф-стенка, и оказались на кухоньке.

Без уменьшительно-ласкательных не удается говорить — ощущение, будто я и впрямь оказалась в кукольном домике, уменьшенной копии настоящего, а сама осталась полноразмерной.

Матушкой Хопберга оказалась приятная женщина лет пятидесяти с белыми, как мой любимый снег, волосами. Оказалась она под стать собственному дому, миниатюрной и хрупкой.

— Здравствуйте, — я чуть склонила голову. Ведь так и не удосужилась в этой суете узнать даже основные правила этикета: кто первый здоровается и представляется, кто кому должен протягивать руку и когда положено кланяться.

Только и остается, что оправдываться дикарскими северными обычаями. — Меня зовут Варварой, я пришла сюда по поручению Феранты Клиншток, заведующей Вейзенской академией.

— Здравствуйте, — она поднялась со стула, разгладила невидимые складки на простом сером платье. И протянула мне руку, первой: — Лисбет. У меня есть сведения, которые заинтересуют вашу Феранту.

Но я бы хотела, чтобы у нас состоялась беседа только на двоих, — Лисбет взглянула на сына.

— Понял, — отозвался Хопберг. — Буду в комнате. Позовёте, когда всё закончится.

Дверца за ним захлопнулась, в стеклянных вставках дверного полотна радужным сиянием заиграл свет.

Лисбет обессиленно упала на стул, с её лица исчезла строгость, оставив место бесконечной усталости.

— У вас всё хорошо? — забеспокоилась я.