Стережеи. Тропами Кривды и Правды

За недолгий путь по Аловодью он уже успел насмотреться на обычаи селян, вызывавшие отвращение, но такой дикости от сестры-стережеи не ожидал.

Молча промыв рану, а затем разложив перед собой травы и обрывки ткани, Драган бездумно и легко готовил повязку, какую делал уже не раз и для себя, и для наставников.

— Будет щипать, потерпи, — сухо и отстранённо, как если бы из его голоса выпили все чувства, Драган приложил влажную ткань, туго заматывая запястье.

Сморщив нос, Вересея сначала снесла колючий холод, а затем — жаркий огонь, разливающийся и подрагивающий на ладони.

Во вторую руку легла глиняная кружка.

— Пей до дна, — прошептал Драган, ворочая угли. — Согреешься и окрепнешь.

Принюхавшись, она пыталась разобрать, какое снадобье держит. Заметив едва нахмуренные брови беглянки, стережей добавил:

— Взвар на клюкве, росинке, ели и кислице, не отравишься. У нас такой охотники берут с собой в горы.

Вересея кивнула, виновато улыбнувшись. Она не хотела задеть его и даже мысли не держала, что её собираются отравить, но сделанного уже не воротишь.

Во рту разлилась знакомая кислота и горечь при первом же глотке. Её уже отпаивали похожим взваром по весне, когда она прибилась к обозу кравенских купцов.

По спине пробежал холодок от наброшенной на плечи ферязи. Драган укрыл её, попутно подхватив с земли колчан с лениво перекатывающимися стрелами.

— Все ложатся спать, ты тоже ложись. Я на стрёме сидеть буду. Нужно что — зови.

— Зови? — удивилась она. — А ты услышишь?

— Говори ложь, и услышу, — он улыбнулся, похлопал её по худому плечу и скрылся в лесной тишине.

От горячего отвара проступила испарина, мягкий лёгкий мех согревал лучше печи. Раны унялись, перестав ныть и подрагивать, и Вересея свернулась калачиком, засыпая под треск тлеющих углей. Её не тронут, не обидят. Первородный страх, заставлявший ломиться сквозь бурелом и топи, притупился, стал далёким и ненастоящим. Будто и не было погони, изодранных рук и хриплого крика.

Сладкий и пьянящий покой сродни пряному мёду обволок разум, голова тяжелела, приминая тюфяк.

Хорошо… Было, пока песнь леса не сменились оглушительным храпом. Она заворочалась, выпуская из-под ферязи накопленные крохи тепла. На ночлегах с обозами храп и сопение дюжин мужиков было делом нередким, но привыкнуть к этому Вересея так и не смогла, переползая спать подальше от путников.

Приподнявшись на локтях, она завертела головой, вслушиваясь. Костёр потух, где-то на болотах запели птицы. Верно, уже начало светать.