Три четверти синего.

Я притворяюсь, что очень устаю на работе и мало интересуюсь девушками.

Но кофе она варит там, в своей кавине, вкусный. И сахару со сливками не жалеет никогда. Как долго хозяева кавины будут терпеть такие растраты и чем это может закончиться, я тоже не хочу думать.

— Я ушла из дома, — говорит Эвка и смотрит на меня своими синющими глазами. Десять лет прошло, боже мой, десять лет.

— Почему?

— Потому что меня никто не понимает. И никому я там не нужна. Думаешь, меня хоть кто-нибудь хватился?

Я представляю себе Катажину – с темными кругами вокруг глаз, плывущий вокруг запах сердечных капель.

Катажину, которая вздрагивает от каждого шороха за дверью и закусывает губу, и еще плотнее запахивает на груди шаль, несмотря на то, что вокруг летний вечер… и мне немедленно хочется Эвку убить. Но кто я такой, чтобы читать ей морали. Я даже ее матери не смог двух внятных слов сказать…

— Понимаешь, я никому не нужна. Никому, Адам. Я тебе когда-нибудь говорила, что в детстве страшно хотела, чтобы ты на мне женился?

— Говорила.

А я тебе объяснял, что это, увы, невозможно. Между нами слишком много лет.

— Если бы ты мог меня подождать… — вздыхает Эвка. Ее льняные волосы, подсыхая, вьются у висков и на темени, и вокруг головы будто стоит пушистое белое облако. – Знаешь, Адам, я всегда думала, как же это нечестно. В целом мире меня понимаешь только ты один. А эти все…

— Кто – все?

— Мальчишки. Вацак, и Петер, и этот еще… Гжегож. Придурки!

На самом деле, я знаю только один способ – как сделать так, чтобы люди сровнялись в возрасте, но этот способ не подходит ни Эвке, ни мне.

— Давай лучше я нарисую тебе кораблик, — говорю я, утирая Эвкины горестные слезы. – И море, и солнце. Хочешь?

— Хочу, — говорит она и улыбается, и отхлебывает кофе, слизывает с губы сливочную белую пену и улыбается опять.

Дождь почти прекратился, на лесах сумрачно и бродят зеленые тени. Незаметно я показываю язык недорисованному архангелу Михаилу и перехожу по доскам дальше, в левый придел храма. Когда выглянет солнце, тут будет ярко и празднично.

В центральном плафоне уже размечен рисунок: здесь должна быть Мадонна Мизерикордия, в синем амафории, идущая босиком по облаку. Должна быть Мария, а будет море, кораблик и солнце для Эвки.

В полумраке так не хватает красок.

— Эвка, погляди на меня!

Она задирает вверх мокрое от слез лицо. Синие, синие глаза. Я развожу темперу.

Когда Эвке было десять, мы поссорились с ее матерью. Не знаю сейчас, не помню, что послужило причиной ссоры.