Белая Саламандра

Я косо посмотрела на идущего слева Двейна, который решил сыграть роль Евы, только та в этом плане более открыта и не сдерживалась в выражениях.

Первые пять минут мы шли молча. Я ловила взгляды ребенка, которые он кидал на меня, нагнетая атмосферу. Да и я сама ощущала себя неловко, как и всегда после таких бесед.

— Так надо, волчонок, — я положила руку на его цилиндр, тем самым надвигая на глаза. — Подрастешь, поймешь.

— Не обязательно быть взрослым, чтобы видеть со стороны, что ты не чувствуешь себя счастливой с Виктором, — объяснился Двейн и продолжил, видя, что отвечать на его слова не решалась.

— Стоп-стоп! — я вытянула перед ним руку в характерном жесте, останавливаясь, и прикрыла глаза ладонью, пытаясь спокойно выдохнуть воздух.

Не на такое рассчитывала. Не о том надо разговаривать с ребенком, который только-только вступает в подростковый возраст, и у которого не за горами переходный период.

Он что, захотел принять роль психолога?

— Ты же не любишь Виктора, — он убийственно спокойно пожал плечами.

— И Вард мне просто близок и дорог! Он мне нравится, он мне симпатичен! Да и сам по себе мил! — я взмахнула руками, пытаясь не поднимать голос, поскольку Двейн прав и задевал очень сильно словами, да и прохожие с подозрением смотрели на нас, замерших посреди улицы.

Я не хотела подобных бесед. Не горела желанием даже помыслить о таком, ведь все размышления сводились к одному, и я банально путалась, утверждаясь в том, что думать обо всем намного проще, чем решать, и, тем более, делать.

Да и два года на том острове меня держали на плаву именно мысли о Викторе и Двейне — что один стал моим мужчиной, а второго мне надо спасти. Эти двое и мотивировали, не давая опускать руки в самое сложное время.

А теперь я просто в тупике. Если Двейна удалось спасти, то вот с Виктором… похоже, за всеми размышлениями и желаниями я плохо разглядела очевидное. Просто внушала себе, что так надо, так будет лучше.

— Ты должна разобраться, пока узел не затянулся еще сильнее, — Двейн заглянул в глаза, а я просто забыла, как дышать, поймав взгляд. Он был тверд и уверен. Ребенок так не смотрит.

О боги, Винтер Двейн, прекрати!

Я вздохнула и опустила глаза в землю.