Последний демиург

Вдали темнели скалы, вгрызаясь в горизонт острыми зубьями. Ближе к берегу протянулась гряда пологих, заросших сочной зеленью холмов, за которыми раскинулся густой хвойный лес.

− Это Мейда, − гордо изрёк Ладимир и вздохнул. – Моя отчина.

− Ваша земля прекрасна, милорд, − сказала Вереск, опустив глаза долу. Она решила оставаться учтивой несмотря ни на что. Даже если он посадит её в шлюпку и отправит ко всем чертям.

− Ты её тоже полюбишь, − заявил Ладимир, и только тут Вереск сообразила, что он всё ещё обнимает её за плечи.

− Полюблю? – Она высвободилась и уставилась на князя. – Но…

− Никаких «но». Вы будете моей гостьей.

− Гостьей? Но…

− Опять «но»? – капитан нахмурился. – Ваш загадочный недуг прогрессирует, и вы забыли другие слова? Или, быть может, вам незнакомо слово «гостья»?

Ладимир снова перешёл на «вы», чем совершенно сбил Вереск с толку. Он в самом деле гневается, или…

И вдруг в ней проснулась гордость. Проснулась так внезапно, что Вереск удивилась сама себе.

− Я не хочу быть гостьей, − выпалила она, смело взглянув на князя.

− Отчего же? – капитан скрестил руки на груди. – Вы кого-то вспомнили? Вам есть, куда пойти, к кому обратиться за помощью?

− Некуда мне идти, − буркнула Вереск. – Но становиться обузой не собираюсь. Если хотите, чтобы я осталась, дайте мне работу!

− Что? – брови Ладимира поползли вверх. – Работу?

− Да.

Он захохотал так громко, что снующие по палубе матросы замерли и уставились на них.

− Какую работу, по-вашему, могу я предложить хорошенькой женщине? – спросил князь, утирая глаза тыльной стороной ладони.

Действительно, какую?

− Ну… я могу чинить одежду, − неуверенно начала Вереск. – Готовить умею… наверное…

− Наверное? – Ладимир посмотрел с сомнением, наклонился так, что их носы чуть не соприкоснулись, и заявил: − Заключим договор, маленькая коварная сирена.

− Неделю.

− А в вас есть стрежень, милая Вереск, − усмехнулся князь. – Две. И это моё последнее слово, ясно вам?

− Ясно, − улыбнулась Вереск, довольная маленькой победой: участь приживалки-нахлебницы казалась недостойной и мерзкой.

− Вот и славно.