Проксима Центавра

Я осмотрел его: опухшее лицо, растрепанные волосы, испачканная одежда – ни капли той красоты и статности, которыми он обладал когда-то. 

Звон ключей раздался в тишине подъезда, и я открыл дверь. 

– Зачем?! – тут же неодобрительно воскликнула мать, выскочив в коридор в ночнушке.

– Он ляжет спать у меня, – сухо ответил я, не обращая на нее внимание.

Дверь в ее комнату захлопнулась.

Облокотившись на шкаф рукой, отец скинул свои ботинки и, снимая на ходу куртку, прошел в мою комнату. Я разулся и последовал за ним.

Упав на кровать лицом вниз, он несколько раз прокряхтел и издал пару тяжелых вздохов. В комнате запахло грязными носками. 

Перевернув его на спину, я расстегнул рубашку и, стянув ее, кинул на пол. Затем стащил с него брюки и длинные черные носки и тоже кинул около кровати. Отец захрапел.

Часы показывали три утра. Прихватив с собой только запасную подушку, я тихонько открыл дверь в мамину комнату и, разложив кресло, мгновенно уснул. 

**

Я открыл глаза и перевел дух.

Смотреть такое не так-то просто. Некоторое время я глядел в потолок и пытался загасить чувства, которые я не был готов испытывать. Немного собравшись, я снова закрыл глаза. 

**

Девять лет и восемь месяцев назад (продолжение).

Прозвенел будильник. Резало глаза, я тут же встал с кресла, чтобы больше не уснуть. Мама лежала закопавшись в одеяле и отвернувшись к окну. Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Проходя по коридору, я услышал хриплый голос отца:

– Даже рубашку не могли сложить… – расстроено разговаривал он сам с собой.

Мне стало его жалко…

Я прошел на кухню и, налив себе полный стакан воды, отпил несколько глотков. Чайник был горячий, на столе стояла грязная кружка из-под кофе. Послышались шаркающие шаги. 

Отец выглядел неважно: воспаленные глаза слезились, одежда на нем была помята, а на лице красовались ломаные линии от подушки. В руках у него была какая-то тряпка, и он пытался оттереть ей грязное пятно с брюк.

– Что, так сложно было брюки повесить? – жалобно произнес он.

– Как собаке… бросили на пол.

Последнее он сказал так горестно и слезливо, что внутри меня что-то разбилось.

«Я даже не подумал об этом…» – хотел я сказать в свое оправдание, но не смог. 

Глотку зажгло, будто в нее через воронку залили горючее, жалость стянула мне легкие полиэтиленовой пленкой – вот так мне стало больно за него.

Отец развернулся и, понурив голову, вышел с кухни. В то утро я впервые пошел в школу в слезах.