Спасти царевну

Было время, когда она жалела, что не позволила любимому мужчине ничего лишнего, но ежели быть до конца откровенной, подобные действия повлекли бы за собой ответственность, которая после смерти мужа была ей совсем не нужна. Она много добилась сама и не имела ни малейшего желания делиться доставшейся ей силой и влиянием.

Ингеборга почти бежала по коридору.

Она должна сделать нечто прямо сейчас. И пусть Скоморох никогда не узнает об этом, совесть ее будет чиста.

Инга Федоровна отворила дверь и замерла на пороге, собираясь с мыслями.

Адмирал-граф задумчиво разглядывал миниатюрную эскадру, разбросанную по дорогому ковру, и выглядел в кабинете ее мужа так привычно и естественно, словно и не было всех тех лет, проведенных порознь.

Все было совершенно неправильно. Мечты должны оставаться мечтами, а не восставать из небытия, вторгаясь в ее в мир человеком из плоти и крови.

— Прошу прощения. Меня впустил дворецкий, — по-военному коротко поклонился адмирал Кизгайло.

Граф явно пытался шутить, но Инга Федоровна была слишком занята своими мыслями, чтобы придать особое значение тому, как беспорядок в кабинете покойного супруга, обнажает ее душу.

— Ожили, значит, — произнесла Ингеборга грубее обычного.

Капитан судна «Стрела» чувствовала себя куда увереннее графини Тизенгаузен. Смысл изображать благородную даму, когда по твоей шее веревка плачет.

— Вы изменились, — произнес адмирал-граф, никак не реагируя на резкость.

— Зато Вы нисколько. Я поддержала ставленницу софийской короны на престол Островов. Уговор выполнен. Все обвинения с Вас будут сняты. Вы вольны идти, куда пожелаете. Но на Вашем месте я бы присягнула на верность новой царице. Не исключено, что за проявление верноподданнических чувств Вам вернут земли и титул.

Граф молчал.

Пристально смотреть на даму было неприлично, а потому он задумчиво изучал портрет покойного адмирала Тизенгаузен, висевший над камином.

— Не знаю, как благодарить Вас за все, что Вы сделали... — наконец, произнес он.

— Так не благодарите.

— Я помню Вас совсем другой…

— Жить захочешь — и не такому научишься.

Грубо. Снова очень грубо.

Ингеборга понимала, о чем он.