Шахматный клуб (Книга третья)

Что дом заминирован и будет взорван, если кто-то не выполнит чей-то там ультиматум. Потом этот «не инвестор» ушёл и закрыл нас в клубе. Но Борис Петрович сразу рассказал, что с определённого этапа в дело включилась ФСБ, и взрывчатку, завезённую во все клубы, которыми занималась «Шаланда», заменили на муляжи, так что опасность нам не грозит. Ни нам, ни тем тысячам людей, что живут в других домах, где готовились диверсии, — Юля отстранилась, чтобы посмотреть в мои глаза. — Знаешь, как страшно было поначалу? Хотя нет, ты не боишься, а оказываешься в ступоре, мысли становятся такими тяжёлыми и вязкими, что их не хочется думать.

В этот момент Юля увидела катышек на моей куртке и своими ноготками решила его удалить. Катышек оказался очень упорным и не поддавался. Юля, продолжая свои попытки улучшить мой внешний вид, тихо сказала:

— В первый момент, когда этот выродок сказал, что нас взорвёт, я обрадовалась, что тебя нет. Я не испугалась за себя, а обрадовалась за тебя. Я подумала: пусть меня не будет, но ты останешься.

И пофиг, что рядом с тобой будут твои красотки, — на слове «красотки» катышек поддался, и Юля с ноготка его отстрельнула в сторону.

— У меня только одна красотка.

Я попытался обнять девушку, но она отстранилась и вопросительно посмотрела на меня.

— Это ты, — объяснил я.

Юля впервые не стала спорить, а только сильнее прижалась ко мне.

эпизод 25

Я внимательно рассматривал лунные пейзажи через телескоп, благо погода позволяла. Честно говоря, я и сам не понимаю, почему созерцание в приближённом виде космического объекта, который мы каждую ясную ночь можем видеть невооружённым глазом, вызывает такой интерес.

Мои наблюдения и размышления прервал Петрович. Я оставил телескоп и разместился напротив друга, который сидел за столом. Перед ним лежала рукопись, которую я считал законченной, поэтому сразу отдал ему. Хотел порадовать, а то он часто бубнит о том, что я редко о нём вспоминаю. Обычно Петрович чтением не ограничивался и, ссылаясь на то, что в тексте упоминается его имя, просил кое-что поправить.

Это «кое-что» касалось всего произведения. В одном месте его не устраивало многословие, в другом требовалось уточнить детали, а следом оказывалось, что излишняя детализация отвлекает от сюжета и сбивает ритм повествования.

Поначалу я воспринимал замечания с благодарностью. Потом мне показалось, что Петрович придирается, и запальчиво начинал спорить с ним.