Сказания о Братимире

— Мы живём и умираем за вещи, которые порой не хотим, но кто же встанет тогда? — и пронзительное карканье хищных птиц огласило поле брани на вершине, с которой можно было увидеть все земли, где дух ближе всего достигал небес.

Лицо Братимира окроплённое свежей кровью, пульсирующей из груди и шеи соперника оставался печальным и с жалостью, о которой может рассказать и понять только воин. Так он и спросил:

— Тогда, доволен ли храбрый конунг своей жизнью? — в его груди билось людское сердце и обливалось кровью за храбреца, с кем они могли бы назваться друзьями и пировать как братья.

— Верно, рад, ибо знаю, что Один готовится к пиру. Вскоре мне представится честь пить мёд из витых рогов. Храбрецы, идущие в Вальгаллу не скорбят о кончине… войду я в зал Одина не ведая страха, и там… буду дожидаться моих сыновей. И когда их судьба придёт… я буду с наслаждением слушать истории об их победах. Мои отцы и их отцы поприветствуют меня, идущего к ним домой!

Рухнуло могучее тело датчанина и отразилась мелькнувшая жизнь пред очами, и вот уже порхали дочери Одина…

Братимир поднял отцовский меч и, взглянув на свои растрёпанные, мокрые волосы, поднял голову к небу.

***

Лебедь грациозно опустился на землю и в тот же миг гордая птица обернулась прелестной молодой девицей.

Юноша с облегчением взглянул и мягко раскрыв уста слабо произнёс:

— Вот, лежит славный воин, — и опустившись на колени пальцами опустил тому веки.

Аслауг, подойдя ближе, мягко обняла юношу и пробормотала ему на ухо ласковые слова:

— Не печалься об Рагнаре, для воинов наших земель подобная участь — величайшая честь, о которой можно помыслить, — в её глазах читалось лёгкое сожаление и нотка тоски по смелому датскому мужу.

— Полюбило ли его твоё сердце? — спросил Братимир охрипшим голосом и в тревоге сжал её ладонь. Он волновался, как может волноваться только впервые влюбленный глупый мальчишка.

Аслауг сжала ладонь и наклонив голову, долго вглядывалась.

— Был ли он мне по сердцу милым? Возможно, ибо знала его не малое время.