Русалка для слуги Кощея

Сватались к Даждьросе лепшие мужи: гридни старшей дружины, бояре да гости торговые. Один раз даже пришел смуглолицый купец из далеких полуденных стран. Звали его Коркудом и принадлежал он к огненному народу дэвов. Манил невиданными богатствами, приглашал уехать с ним. Обещал защиту.

– Мало влаги в моей земле, – объяснял он Даждьросе, сидя в летних ласковых сумерках на пороге ее избушки и наслаждаясь свежим ветром, веявшим с реки. – Вода дороже золота ценится! Если бы ты сумела напоить влагой несчастный пустынный край, сделалась бы среди его народов величайшей богиней.

– Я поклонения не ищу, – смутившись, отозвалась Даждьроса. – Все, что мне нужно, это покой и возможность радовать мир своим даром. Напоить влагой пустынный край, победив всех злых шайтанов и демонов, – задача для великого героя. Я же – всего лишь бедная русалка. И хотя у меня нет своих угодий, чует сердце, вдали от родного края я просто погибну.

Опечалился Коркуд, но принял ее ответ. Чтобы не оставить далекий полуденный край совсем без влаги, подарила Даждьроса путешественнику скляницу с частичкой своего дара, которой хватило бы на десять лет засухи.

И сегодня подарок оставался с Даждьросой, висел на поясе, не замеченный Велимором. Прислужник Кощея не придал, видимо, нехитрой вещице значения. Жалко, здесь посреди моря от него не выйдет никакого толка. Две стихии, сойдясь, взаимно друг друга уничтожат. Да и обижать владыку Ньорда не хочется. Вдруг все-таки услышит.

– Дура ты, девка! – ругался на нее после отъезда полуденного гостя отец-Водяной. – Такого знатного жениха отвадила! Это тебе не смертный князь-богатырь-боярин, а дух могучий.

– Так он же огненный, – оправдывалась Даждьроса. – Как бы мы с ним ужились?

– А как уживаются солнце и влага, дающие вместе с землей пищу всем растениям? Как мы с твоей матерью уживались? Она тоже не только земляная, но и огненная.

Не спорила с отцом Даждьроса. Понимала, что, возможно в чужедальней стороне нашла бы она свое счастье. Открывала бы сокрытые в горючих песках колодцы, орошала бы оазисы и поля землеробов. Или засохла от тоски и кручины. Без родных полей и лугов, без соловьиных трелей поутру и березовых сережек в нежную пору первой зелени.