Не горюй о сердце — я скую другое

Он глядел на нее так прямо, что смутил бы и напугал прежнюю Марью, но теперь она замечала в этом темном взгляде живые искорки любопытства и невольно улыбалась в ответ. — Когда я поручил тебя волкодлакам, думал, это блажь, прихоть, — продолжил Кощей, — но ты меня удивляешь, Марья Всеславна…

Он лишь хотел быть учтивым с ней, но Марья поморщилась, не сдержавшись. Она давно привыкла, что в Лихолесье никто не требует, чтобы она натянуто, бесцветно улыбалась и кивала — как в прежние времена.

— Отец никогда не давал мне меч, — объяснила она чуть оробевшему Кощею; ее ненадолго развеселила эта мысль: он испугался, что обидел ее, он, всесильный чародей! — Может быть, отец хотел уберечь меня, боялся, я сгину в какой-нибудь битве.

Как будто обычная женская доля куда спокойнее! Как будто нельзя умереть где-то еще, кроме поля брани!

— Да? — удивленно переспросил Кощей. Его взгляд метнулся по сторонам, словно что-то искал, и он, облокотившись на стол, но не отрывая глаз от Марьи, подгреб к себе какую-то карту.

— Моя мать умерла, когда я родилась, — сказала Марья.

— Поэтому я знаю: даже если жить тихо, праведницей, смерть все равно тебя найдет. Так почему бы не прожить так, как хочется, наслаждаться, а не бояться всего на свете?

Кто бы мог подумать еще год назад, что она скажет кому-то такое! Марья всегда была сорванцом, мучила нянек, бегала по двору, кричала, лезла в мужские дела, с любопытством подслушивая, как отец говорил с воеводами… Но все это росло внутри нее; представ перед князем Всеславом или кем-то другим, столь же влиятельным, властным, она лишалась дара речи и мучительно молчала.

Теперь свобода полыхала, рвалась из Марьи, и она перестала следить за словами, выкорчевала княжеское воспитание, вытрясла этот сор из души…

Кощей усмехнулся, чему-то радуясь, и наконец-то протянул карту. Никто прежде не рассказывал ей о военном деле, поэтому Марья с интересом вникала в обозначения, сделанные разноцветными чернилами. Коснулась кончиками пальцев… Рисунки пестрели с востока, там, где буйный лес перетекал в степь.

— Будет война? — жадно спросила Марья. Вспомнила пересуды, шепотки, каменное лицо ордынского посыльного, который вылетел из терема слишком уж поспешно и лаял на свиту на своем чудном языке.

— Не война, но пара стычек, — мягко поправил Кощей. — Мы оттесним их, напомним о колдовстве Лихолесья, и на несколько лет они успокоятся. Так всегда бывает. Но я… — он замолк, словно подбирая слова. — Я хотел бы, чтобы ты поехала в этот поход.