Не горюй о сердце — я скую другое

— Как под камень тот утекла вода, а за ней болезнь навсегда, — цокнул Кощей, наклоняясь к ней и прикладываясь холодными губами ко лбу. — Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Она почувствовала, как Кощей лег рядом с ней, приобнимая за плечи. Открыла глаза, увидела его лицо близко-близко. Пахло травянистой мазью, испарявшейся на ее коже и приносящей холодок облегчения.

Марья скользнула пальцами, задирая его длинные рукава, ласково касаясь старых шрамов. Что-то исказило лицо Кощея — не настоящая мука, а ее отголосок, отзвук.

То, от чего не нашлось бы мазей и заговоров.

— Это колдовство тебя изводит, — пожаловалась Марья, — и ты еще спрашиваешь, отчего я больше люблю меч и лук! Война источит тебя, все вычерпает. А тебе нельзя погибать! — воскликнула она. — Иначе в Лихолесье ворвутся, растопчут. Ах, а что же на границе? Что мой отец? — вспышкой припомнила она.

— Он испугался, недобитки ярославской дружины отступили к мосту, что они перешли, — обстоятельно рассказывал Кощей, увлекая ее касаниями к щекам, к шее, к запястьям — словно нарадоваться не мог, что она цела и невредима.

— Я приказал не гнаться за ними: нужно было позаботиться о наших раненых. О тебе… Но мы проследили, чтобы они покинули Лихолесье.

С благодарностью она перехватила его руку, стиснула.

— Вольга помог тебя донести. А твоя Любава сказала, что ты проснешься к утру, но я знал, что ты упряма и своенравна. Выгнал всех слуг…

— Тебе нужно бы спать и видеть десятый сон, — попеняла Марья.

Вспомнила, как Кощей встает по ночам, разбуженный кошмаром, шатается по кремлю, и застыдилась.

— Да нет, там бывают и славные сны.

По его оскалистой ухмылке Марья догадалась, что славный сон — о том, как он сжимает клыки на горле китежского княжича и упивается его кровью.

— Он глупый мальчишка. Почему он доставляет нам столько забот?

— У него есть сила, которую прятал его род… И он хочет прославиться, совершить какой-нибудь подвиг, — разумно объяснил Кощей.

— Змии повывелись: последний Вольгову мать, княжну, украл, да и того зарубил какой-то добрый молодец. Остались упыри да черные колдуны; как ни глянь, я нынче самое главное чудовище.

— Неужто он надеется просто украсть чужую жену и взять ее себе?

— Мы не венчаны, люди таких союзов не признают. Иван этот восторжествует, что честную девицу вызволил из лап отвратительного чернокнижника. И до того будет милосерден, что возьмет эту девицу в жены.