Не горюй о сердце — я скую другое

— Что княжна ярославская забыла на границах Лихолесья? Неужто нет иного места для прогулок?

Скрытая насмешка проскальзывала в его словах, и Марья поняла: он видел все. Тела дружинников, истыканные стрелами, что вылетели из кустов. Глупая, бесчестная смерть. «Лук — оружие подлецов», — любил говаривать князь Всеслав, предпочитавший заглядывать в лицо тому, кто дерзнет его убить… На них напали, а лошади волокли на повозке не одну Марью, но и сундук с приданым, и двух девок, что ей отдали, а рядом шагал отряд дружины…

Что же с ними стало?

— На границе Лихолесья давно поселились разбойники, — произнес мужчина, наблюдавший за ней.

— Княжеские люди не заходили в наши пределы, мало об этом проведали, иначе ни за что не повезли бы тебя той дорогой. Эти лиходеи прикрываются нечистью, зная, что немногие отважатся идти за ними в Пограничье. Стоило давно приказать Вольге с ними разобраться, хотя они не тревожили нас… — Он, кажется, досадовал.

— Священник благословил меня и весь отряд от нечисти, — дрожащим голосом протянула Марья.

Она коснулась груди, ища крест, но цепочки не было.

— Но не от стрелы, да? — усмехнулся ее собеседник. — Ничто не защитит от точного выстрела, даже самое искусное чародейство; надо лишь знать, что бить стоит в сердце.

В его словах прозвучало какое-то страшное предзнаменование. И Марье показалось, что он говорил вовсе не с ней, а обращался к самому себе: так затуманились его глаза, будто он позабыл о ней. Нечто пугающее было в этой тощей фигуре. Марья разглядывала бледное лицо, пытаясь угадать, кто перед нею; он не носил оружия и не казался опасным воякой, но отчего-то она поняла, что не сможет выбежать из этой крохотной кельи, прорваться.

— Что будет потом? — спросила Марья.

Она вернула его, разбудила. И ему это не понравилось; досадливый темный взгляд обжег ее.

— Время покажет, — неразборчиво отозвался незнакомец. Простер тонкую руку, указывая на стол в углу, на котором Марья увидела большой кубок с удивительной резьбой. — Пей отвар и во всем слушайся лекарей.

И не доставляй нам неприятностей, — велел он, прежде чем закрыть дверь.

***

Марья открыла глаза, поморщилась. Гулко ныло в голове: словно она еще слышала отзвук удара по шлему. Нашла себя на постели. Попыталась подняться, но ощутила накатившую дурноту и откинулась, сердито глядя вверх. Сон напомнил ей страшное — беспомощность. Девчонку, попавшую в Лихолесье, спасавшуюся от разбойников бегом, как испуганный олешек от нее — несколько дней назад.