Не горюй о сердце — я скую другое

— Люблю! Ты моя невеста… то есть, конечно, уже жена… Ты прекраснее всех девушек, которых я встречал, — неловко добавил Иван и выжидательно посмотрел на нее, словно надеялся, что ее сердце растает из-за этих ребяческих слов. — Это из-за того, что случилось с тобой в Лихолесье? — вдруг спросил он почти трезво, сверкнув глазами. — Кощей, он…

— Да, дело в нем, — отрезала Марья, гордо поднимая голову, думая о своем.

Она не могла сказать, почему она сразу почувствовала, что Кощей не шутит, что ему не хочется развлечься с во всем подвластной ему княжной.

Она понимала и по робким поначалу прикосновениям, и по тому, как он говорил с ней, увлекая изящно сплетенными словами, точно причудливой песней.

— Ты всего лишь ребенок, — отстраненно заметила Марья, хотя внутри у нее все жглось от ненависти к супругу. — Ты и не знаешь, о чем говоришь. Ни о Кощее, ни о… Ты никогда не видел войну, иначе тебе стало бы жаль тех, кто погибает на ней страшной смертью, если у тебя есть сердце.

Ей не было жаль врагов, она носилась по полю брани, как ведьма на шабаше, она заработала прозвище — Моревна. Дарующая смерть, повенчанная со смертью. Но Марья сознавала, что проливает кровь, она видела ее, кровь липла к ее рукам и лицу, и она принимала эту жертву. А для Ивана это все было еще развлечением.

— Ты не знаешь, что такое мир, как он прекрасен, — продолжала Марья. — Я была заперта в Лихолесье, но все-таки я знаю красоту Великой Степи, знаю, как говорят леса, мне рассказывали про монгольские города, не похожие на наши.

А что нужно тебе, Иван? Сидеть на своем соколином дворе, прятаться и отдавать приказы, чтобы твои люди убивали?

Он стерпел ее наглость, потому что был пьян и удивлен ее долгой обвинительной речью. Так убедительно Марья притворялась тихой и скромной, униженной рабством у Кощея девушкой, что он совсем онемел, глядя на нее. Взял за руку, и тут же глаза его расширились от понимания, пробившегося сквозь пьяную муть: он почувствовал на ее пальцах мозоли от тетивы.

Не шрамы изувеченной девушки, пострадавшей от жестокого пленителя, а руки воина.

— Ты моя жена, и я не хочу слушать от тебя упреки, — выдавил он, пытаясь справиться с какой-то сложной неоднозначной мыслью. — Мы говорили не об этом.

Он уже должен был заснуть, но что-то пошло не так.

— Нет! — рявкнула Марья, отступая.