Обсидиановые звёзды

В итоге оставались лишь такие, как он. Чувств не было, эмоции не тревожили. Был единый Первый бог и его воля и ничего более. Так легче. Должно было бы, по крайней мере.

Лаель усмехнулся. К демонам все! Не легче. Может кому-то, но не ему. Все это до Бездны терзает и тревожит. Совесть, жалость и страдания причиняют досадные неудобства до сих пор. Угораздило же его.

А в ордене не знали, что слуга веры высшего ранга до сих пор не распрощался с эмоциями. Правая рука великого жреца по-прежнему отводил глаза, когда загорался очередной костер.

Лаель мог не присутствовать на сожжении. Но дал слово и должен был лично убедиться, что сдержал его. Слишком много разных помех. Женщина могла испугаться, потерять подаренное им спасение от ужасов костра. Почему-то так важно было выполнить обещание, данное девчонке.

Лаель закрыл глаза и сделал два глубоких вдоха. Совсем беда с самоконтролем последнее время. Еще заметит кто, что правая рука жреца не так безмятежен, как положено. И виной всему импульсивная и такая наивная еще принцесса Эйбис. Источник пьянящей силы, такой освежающий и желанный. Его долгожданное спасение. Лаель не поверил собственному чутью, когда оказался рядом.

Рядом с ней он снова почувствовал, как стучит человеческое сердце. Бьется о грудную клетку и напоминает, что хозяин этого тела все еще жив.

Что делать с чувством жалости? Лаель бесился, что не может совладать с человеческими эмоциями. А должен. Нельзя отвлекаться, забывать о цели. Лучше бы демонов видел, как остальные и слышал голос бога. Но это не для него. Лаель усмехнулся. Его демоны всегда рядом, ежедневно и днем, и ночью. Иногда казалось, что совесть и жалость — его проклятие за нерадивую службу, за предательство догм веры, за единственный поступок из жалости, за который он теперь расплачивается собственной Бездной.

Но смирял свои эмоции, находил точку спокойствия, вспоминал, кто он. Никто и никогда не заподозрит, он не позволит. Недаром в совершенстве овладел искусством притворства.

Сердце гулко забилось, по телу прошла дрожь, и в душе поднялось смутное беспокойство. Ветер принес тихий, но полный отчаяния зов. Собственное имя, произнесенное с мукой, заставило мужчину встрепенуться.