Когда ночь сменяет день

Можешь высосать её кровь, вырвать сердце — я подтяну стул и буду наблюдать!

— Её я и не имел в виду. Ты прозрачен, Доминик, точно сделан из стекла. И уже показал, чью жизнь ценишь больше своего автомобиля. Но то, что принадлежит мне, останется моим до конца. И, будь уверен, скорее наступит положенный мною конец, чем обозначенное тобой начало.

Весёлость Доминика тут же испарилась, глаза зло сузились.

— Ты думаешь, что знаешь меня, Арент, и неколебимо веришь, что я не знаю тебя. Но вдруг ты ошибаешься? Может, именно этого я жду — посмотреть, как ты собственными руками уничтожишь то, что так страстно желаешь.

— Отступи в тень, пока не поздно, Доминик! Твоя месть удалась — ты нашёл моё слабое место и ударил в нужный момент. Но остерегись оставлять оружие в ране, пока враг жив!

— Враг будет жив всегда. Ты, может, и готов забыть об этом, но не я!

Несколько мгновений Арент задумчиво смотрел на него, и на бледных губах появилась едва заметная улыбка.

— Я припоминаю слова одного из моих наставников.

"Месть подобна стреле, которая, даже ранив того, в кого направлена, рано или поздно вонзится и в грудь её пустившего." Тогда я посмеялся над ним, а ведь старик оказался прав. "Стрела", предназначенная для меня, поразила тебя самого, Доминик. Иначе бы ты позволил нашим дорогам разойтись этой ночью.

Лицо Доминика окаменело. Он дёрнулся к Аренту, будто собирался разорвать его на части.

— Можешь тешить себя этой мыслью! Что ещё тебе остаётся? Одержать верх в этой игре ты сможешь только ценой того, ради чего играешь!

— Но теперь наши ставки равны, мой друг.

C'est ça![1]

Глаза Арента таинственно сверкнули из темноты, и он в ней словно растворился.

В продолжение всего разговора я цеплялась за ствол дерева, опасаясь, что иначе не удержусь на ногах. Но зловещее выражение на лице повернувшегося ко мне Доминика мигом вселило уверенность в собственные силы. Оторвавшись от ствола, я засеменила к дому, с надеждой поглядывая на светлевшее небо. Дверь была не заперта, я перешагнула через порог… и сдавлено ахнула, когда на шее сомкнулись ледяные пальцы.

В полумраке лицо Доминика было практически неразличимо — только желтоватые, горевшие злобой глаза.

— Почему я не прикончил тебя сразу? — процедил он.

Я не сопротивлялась, когда он начал сжимать ладонь, почти уверенная, что для меня, наконец, всё закончится. Кровь прилила к голове, в ушах поднялся звон, я задыхалась… Но Доминик вдруг разжал пальцы, и я, кашляя и хватая ртом воздух, рухнула на пол.