Когда ночь сменяет день

Мне стало любопытно, что может вырасти из этого создания, и я оставил ему жизнь. Конечно, тогда я ещё не знал о ценности его крови.

Мысли в голове путались. То, что Арент был "стоящим меж двух миров", казалось невероятным.

— А тот, кто его обратил…

— Скорее всего, это был один из первых бессмертных. О них известно очень мало. Ходит слух, что Арент избавился от него, и поверить в это нетрудно. Он бы в самом деле не стал терпеть над собой чью-либо власть дольше, чем это необходимо.

— Значит, убить вас всё-таки можно…

— Думаешь, будь это так легко, Арент и Доминик оставались бы в живых до сих пор?

— А как Доминик стал бессмертным?

Тонкое лицо Толлака выразило презрение.

— Легкомысленный сибарит, превративший бессмертие в бесконечную вечеринку. Если я когда-либо о чём и жалел, так это о том, что обратил его. Мне неизвестно, как он узнал о нашем существовании. Но, когда он пришёл ко мне, горевшая в его взгляде ненависть ввела меня в заблуждение относительно его истинной сути.

— Он стал бессмертным ради мести…— догадалась я.

— Как ещё он мог одолеть противника, жестоко его оскорбившего, и намного превосходившего его силой? Но Арент его опередил. Месть Доминика, направленная на человека, разбилась, как стекло, о грудь другого бессмертного.

— Не повезло.

Едва заметный рот Толлака сложился в усмешку.

— Больше, чем ты можешь себе представить. Он был одержим местью всё своё существование. Но, наконец получив в руки оружие, которым мог бы её осуществить, так им и не воспользовался.

Спросить, что он имел в виду я не успела — Толлак затормозил неподалёку от каких-то развалин, окружённых редкими деревьями, и коротко бросил:

— Мы на месте.

Выбравшись из машины, я неуверенно огляделась. В слабом лунном свете место производило зловещее впечатление.

— То, что ты видишь, когда-то было церковью, — раздался рядом голос Толлака. — Печальное зрелище, не правда ли? Подожди меня внутри.

— В церкви?..

— Сейчас это просто нагромождение камней.

Чувство щемящей тревоги охватило меня с новой силой.

— Начинать чего-то опасаться тебе следовало раньше, — холодно заявил Толлак. — До того, как, зная, насколько я жажду твоей крови, ты всё же решилась меня навестить.

— Почему нельзя поговорить здесь?

— Чего ты боишься? Я ведь даже не могу к тебе притронуться.

Мне вспомнилось насмешливое лицо Доминика, его презрительные слова: "Не думай, что святая земля — панацея!".