Загробная жизнь дона Антонио, или Обрученная с фениксом

Его сердце трепетало, как заячий хвост, и он бы бежал, как заяц, если б в том был толк.

Но…

Он спиной, печенкой, да черт знает каким местом чувствовал, что бежать бесполезно. Пока Альба видит его — он, Морган, всецело в его власти.

Самое отвратительное ощущение, какое только можно себе представить! От него безумно хотелось сигануть за борт, под защиту волн, бросить на произвол судьбы и Торвальда с его шхуной, и даже собственную «Розу Кардиффа». Потому что заячий хвост в груди точно знал, что это страшное, зубастое, огненное и безумное найдет бриг где угодно и с наслаждением спалит.

И четкое понимание того, что Альба не будет рисковать и колдовать на виду всей Малаги, ни капельки не помогало. Морган знал, что сбежит беспрепятственно. И так же точно знал, что они встретятся, дитя моря и дитя огня. А что из этого получится, неведомо даже Господу.

Перед тем как лодка подошла к шхуне вплотную, Морган обернулся. Ему надо было взглянуть своему страху в глаза, чтобы понять, настоящий он — или так, блесна.

Лучше бы не оборачивался.

Потому что кроме заячьего хвоста где-то внутри пряталась Марина, глупая влюбленная девочка. И она, эта девочка, плакала. Горько, взахлеб — от страха и обиды, от безнадежности и боли. Ее прекрасный феникс оказался чудовищем и обманщиком, ее сны оказались всего лишь снами.

Ее было жаль. Очень. И ее надо было спасать. Как всегда.

Морган улыбнулся огненному безумию, что плескалось в глазах Альба, и отсалютовал — достойный соперник, верный враг.

Альба не ответил. Только сжал губы, раздул крылья носа, и через миг развернул коня, чуть удилами не порвав ему рот, и умчался прочь. Остальные испанцы — их Морган разглядел только после того как отвернулся взбесившийся феникс — последовали за ним, не оглядываясь. Обернулся лишь один — отец Кристобаль. Очень внимательно посмотрел Моргану в глаза, покачал головой с явным сожалением.

И только когда последний Альба покинул причалы, Моргана отпустило. Он поверил, что сегодня никто не умрет — ни он сам, ни отчаянный норвежец, ни их матросы.

Кстати, норвежец был неприлично доволен для проигравшего пари. Он, конечно, не ведал ни сном, ни духом о чудом миновавшей опасности.