Далт. Трилогия.

..В то время я только начинал привыкать к Госпоже и новому укладу своей жизни. Но эта спокойная, размеренная жизнь, какой так не хватало в раннем детстве, неожиданно обернулась для меня, подросшего, золотой клеткой. Хотя внешне я, стараниями госпожи, ничем уже не отличался от ухоженно - лощеного пажа, внутренне я никогда им не был, да и не стремился быть. Я был сам по себе и если в начале жизни это было от отчаяния ненужности, то по мере того, как я рос, стремление к внутренней свободе из неизбежности стало превращаться в потребность.

     - Эй, ты, господин паж! Чего сюда забрел? Тут кони! Карету для неженок к крыльцу подали.

     Этот окрик дворового мальчишки больно задел меня, и хотя я старался казаться пажом. То, что меня так назвали, меня обидело.

     - Я не паж, - бросил я мальчишке сквозь зубы.

     - Ага, а я не сын конюха. Видал, какой конь? Чистый зверь, никому не дается, совсем дикий.

     - Если ты, сын конюха, а с конем договориться не можешь, то ты или трус, или дурак.

     Естественно, после этого моего заявления мы немного покатались по траве и грязи. Силы были примерно равные. Тогда мы с рыжим Вилем, так звали моего нового приятеля, и заключили пари. Если он сопрет у отца ключ от стоила Того коня, а я на нем проеду, значит я не паж, а он не трус. Как-то так.

     Ключ Виль достал, а я вывел коня и поскакал, для меня это действительно не представляло большой сложности, я с малолетства был всадником.

     Что потом было... Госпожа бушевала, кричала на меня. Я особо не вслушивался и так понятно, не прав. Скорее было интересно, чем влетит и как. По побелевшему от страха лицу Виля, которого я мельком видел, когда вернулся, я понимал, что попал крупно. Единственное, что меня удивило в криках госпожи, это то что она боялась не за дорогущего коня, а за меня. Подойдя вплотную присела передо мной и спросила:

     - Неужели тебе не было страшно? - а глаза горели восхищением.

     Я смешался, силясь понять, что вообще происходит:

     - А кого мне бояться? Коня?! Так я умею с лошадьми обращается.

     А она продолжала то убеждать меня, что так нельзя, то, как девчонка, восхищаться. Мне было и смешно и лестно и как-то тепло, наверное. Впервые за мою жизнь на меня кричали, потому что боялись за меня.