Охотник и лисица

Пряди — красное золото, кожа — белый шелк с искрами веснушек, глаза — синь небесная, утонуть легко.

Все слова враз утратив, только что и выдыхает Вольг.

— Дочь князя ты, Владилена, Хозяйкой Леса заколдованная!

Глаза долу опускает, в тени ресниц скрывая. Говорит. Голос — ручей журчит, птицы поют, колокольчики серебряные звенят, музыка неземная. Слушать бы и слушать.

— Переврала людская молва, как обычно, все. Заколдованная, да по своей воле-то. Хозяйка Леса — мать духам лесным, а мне, значит, бабушкой приходится.

— Прекрасней солнца и звезд.

Тучи синеву заполоняют, словно не порадовать хотел, бранью площадной обложил.

— Не по мира законам людям и духам вместе быть, за грехи родителей их дитя расплата настигла. Проклята я, даже Хозяйка Леса с проклятием моим сладить не в силах: кто в глаза мне посмотрит — тот сам себя не вспомнит, одну меня в любовном угаре зреть будет, кто голос услышит — всякое слово приказом неоспоримым сочтет, волю собственную отбросив, — поднимает девушка очи, точно в душу охотнику да самого дна заглянуть хочет.

— Люблю.

Хрустальная роса на небесной лазури выступает.

— Благодарна тебе, пусть и больно это. Пусть и говоришь так, потому как колдовством коварным заворожен. А теперь уходи! — голос властной силой наливается, силой, мужчине приставшей, войска в бой вести. — Забудь о встрече нашей, о днях, вдвоем проведенных, о словах, что вчера шептал.

Кивает Вольг послушно, точь-в-точь болванчик ярмарочный. Дергается, встать силясь… притягивает девушку к себе, обнимая крепко. Лицом в шелк волос зарывается.

— Люблю, а значит, не уйду. Говоришь, приказу твоему противиться невозможно? А я останусь! Пусть прогоняешь, все равно останусь, потому как поодиночке не жить нам теперь, а маяться, потому как люблю тебя по-настоящему, и с чувством моим никакому проклятию не сладить.

***

Сколько дней минуло, не ведомо Баюнке — утратила она счет дням, слились те в один кошмар. Забрал ее зверь лютый, чудище беспощадное. Запер в палатах белокаменных, с друзьями и родными разлучив. Допытывался долго, о чем они с братом говорили, и кто еще с ними заодно. Баюнка ни жива ни мертва от страха и не против рассказать, да как расправу вспомнит — слезы ручьем текут. Только и твердит, что дурного не замышляли да прощения просит.