Ледяные крылья

Лапы с груди соскользнули, повисли безвольно, жвала обмякли, уголки глаз опустились, зеленое сияние теперь тусклое как болотная вода, рот приоткрыт.

Ураган слов оборвался.

Велира дышит громко, пластины доспехов со скрежетом раздвигаются и смыкаются, на коже блестят росинки, взгляд по-прежнему ледяной. От разбойницы веет уверенностью, что если Хафал не послушается и сейчас, она обрушит на его скромный мозг речь куда более увесистую, заставит решетки рассыпаться пеплом, а демона пригвоздит к стене.

Взгляд Хафала опускается с туповатым видом, лапа нерешительно чешет в затылке.

– Ну... так бы сразу...

Отворачивается.

Спина сгорбленная, как у набедокурившего мальчишки, которого родители поставили в угол. Эгорд тоже отворачивается вместе с креслом, запоздало вспоминает, что смотрит на происходящее через «окольцо», картинка повернулась вместе с Эгордом, ничего не изменилось. Но невидимая ледяная стрекоза сейчас все равно глядит на демона.

Хвост с осторожностью забитого слуги подметает пол, Хафал нервно притопывает, воин-маг ловит себя на том же.

Предводительница пиратов, однако! А с чего бы сотне матерых головорезов, да еще голодных, как звери, до женской плоти, возводить девчонку в авторитет, беспрекословно подчиняться, вместо того, чтобы пустить по кругу? С волками жить – по-волчьи выть, а чтобы волками править, да еще волчице, нужно уметь завывать страшнее самой лютой вьюги.

Вот девчонка и научилась. Иначе бы не выжила.

Хафал делает тайную попытку повернуть голову, скосить взгляд...

– Рано! – рявкнула Велира.

Любопытная башка тут же вернулась на место. Демон порыкивает...

Эгорд свободной рукой творит заклинание, осколки чашки взлетают в розовых пеленках телекинеза, плавный полет, выпуклые белые кусочки глотает тень в мусорном ящике.

Хафал с несвойственным ему терпением дожидается... Наконец, за его спиной опять шелест материи, звенит сталь, щелкает ременная пряжка.

– Все, – оповестила Велира.

Следующие часы протекают в молчании.

Велира сперва, как обычно, то слонялась из стороны в сторону, то сидела у стены в кислой задумчивости, то лежала с закрытыми глазами, свернувшись, как младенец в кроватке.