Цвет крыльев. Белый

Рыжие кудри, бледная кожа, веснушки – все это он знал до последней черты, все это мог представить с закрытыми глазами.

И все это он был вынужден оставить.

Ему хватало сил, чтобы больше не подходить к ней, а едва становилось хуже, как он находил Эйприл и целовал ее.

И все же Анжела не желала держаться подальше, хотя он сделал все возможное для этого.

Вопреки желанию Эйприл «не афишировать», слухи об их парочке быстро расползлись по школе. Еще бы, ведь едва они оставались наедине, как тут же кидались друг на друга, словно сумасшедшие.

Хотя даже небесам неведомо, чего ему стоило перетерпеть всплеск ее эмоций и не выдать себя.

Но Анжела сама пришла к нему, разрушив хрупкое самообладание.

Сама.

Неужели она не понимала, насколько больно ему делает?

Впрочем, зная Анжелу, Крис был уверен, что она хотела, как лучше.

И если бы не Эйприл, оставшаяся в его комнате, в тот день он вряд ли смог бы себя сдержать и не натворить глупостей.

Эйприл. Кто бы знал, что за близость с ней он будет цепляться, как утопающий за соломинку.

– Анжела? – безошибочно определила девушка, едва Крис вернулся.

– Анжела, – кивнул Таннер, вновь не видя смысла что-то скрывать. – Пытается быть мне другом. Но тебе не о чем волноваться. Я уже говорил, что с ней покончено.

– Я и не волнуюсь, – фыркнула Эйприл, впрочем, не слишком уверено.

– Вот и хорошо, – усмехнулся Крис, притягивая девушку к себе.

Ему нужно было выплеснуть скопившуюся в нем тьму.

Эйприл…

Удивительно, но Крису было хорошо с ней. Их отношения, похожие на зависимость, с каждым днем приносили Таннеру все больше удовольствия. И он не мог бы сказать, что дело было именно в поведении Эйприл, ее привлекательности, или их совместимости.

Она не изменилась рядом с ним, не стала более доброй, или мягкой. Не стала больше похожей на Анжелу.

А вот он менялся.

После падения эмоции Криса стали слишком полными.

Эйприл осталась прежней – стервозной, отчасти злой, слишком самоуверенной и чрезмерно эгоистичной, без намека на жертвенность, присущую Анжеле. Но теперь ее шутки не казались ему таким жестокими, как прежде. Ее поведение больше не вызывало неприязнь, а поступки – осуждения. Теперь он был ей под стать.

И все же, в нем еще оставалось много ангельского.