Может, случай нам...

Этот Саша мне показался мрачным и совсем неинтересным, зато у него был магнитофон, и он у себя в комнате играл Высоцкого, «Воскресенье» и «Машину»... А мы с Галкой ходили слушать. Мы действительно целовались... Много раз. Молча, жадно, и каждый раз разбегались в самый интересный момент. Иногда мне хотелось продолжения. А иногда появлялась безмерная радость и гордость от того, что мы что-то контролируем, что мы остаемся хозяевами положения и не увязаем, как это делают прочие... С другими у меня потом так не получалось.

Музыканты заканчивают какой-то веселый маршик и берут минуту отдыха. У меня даже тоска куда-то ушла.

— Я помню, — говорю я, — наши встречи. И тебя теперь помню. Я не помню, как и почему все закончилось.

У Саши лицо снова светлеет.

— У тебя есть время?

Тоска тут же разворачивается на ходу и бегом возвращается ко мне. Нет у меня времени. Но вслух я говорю.

— Как раз сегодня я свободна.

— Тогда по кофейку? Повспоминаем?

— Пожалуй.

Оркестр где-то наверху играет «После дождичка», конкурируя с грохотом подземных поездов и голосом, их объявляющим.

Такова уж природа метро. Люди в них долго не застаиваются и не засиживаются на станциях. Сквозь них толпа, как неостановимый поток, течет, вытекает, бурлит и шумит. А мы с Сашкой Серых дуем в картонные стаканчики у желтой колонны с темными разводами. Стоим, как островок посреди реки. Мы выпили почти половину, когда он наконец опять заговорил.

— Я был два раза женат. А ты?

— Один с половиной.

— Это как?

— Первый брак закончился разводом, а второй — расторжением помолвки.

.. Если так это назвать. Алеша разбился за два месяца до свадьбы.

— Понятно. Соболезную. Вот ведь...

— Дети есть? — перебиваю я его.

— И внуки тоже. Двое. Скоро в школу пойдут. А у тебя?

— Пока внуков нет. Сын не торопится... Хотя гуляют они с Людочкой уже третий год.

— Жаль. Как бы у него не вышло... как у нас.

— А что вышло-то? Ты просто в один прекрасный день взял и исчез. Мне Игорек твой сказал, что ты заочно заканчивал.

Саша помолчал и глубоко вздохнул, шумно выдыхая, как перед погружением.

— Я не мог больше встречаться с тобой. Хотел и не мог. Сам себе не позволил. Генку Патлатого помнишь, что в нашей комнате жил?

— Чернявенький такой... На гитаре играл.

— Вот-вот. А помнишь, что я выпивать не любил... и не умел. А тогда... я даже день запомнил — 28 апреля. Я после Генкиной днюхи с какой-то голой проснулся... Думаю: что за фигня? Имени ее я так и не спросил, — заканчивает Серых, опускает глаза и допивает кофе.