Вересковый мёд

Ей хотелось назло измазаться грязью, навозом и золой, и съесть чеснока с козьим сыром — пусть целует замухрышку! Пусть его стошнит при всех! Пусть проиграет свои пятьдесят золотых!

Её гордость была ранена. Она чувствовала себя коровой, которую ведут на рынок, обмотав рога верёвкой. Которую продадут, потому что она даёт молоко. Ей было обидно за себя, за несчастного Ивара, которого грязным и униженным вышвырнули за ворота, за то, что теперь половина страны будет ненавидеть её, как предательницу своего народа, а она будет целовать того, кто отдал приказ убить её родных…

— Ну, девочка моя, ненависть утихнет, может, он и не так плох окажется, да и он король, занят будет всё время, так что у тебя…

— Да я не про короля! — отмахнулась Эрика.

— Я про этого спесивого пса! Я убить его хочу, тётя! Верите ли, не могу с собой совладать! Только об этом и думаю!

— Да что ты! Успокойся! Храни тебя Триединая Мать от убийства! Дался он тебе! Доедете до Кальвиля, и забудешь о нём. Кто он такой? Просто пёс. А ты будешь королевой.

По взмаху руки головы будешь рубить, казнишь его потом — если захочешь, — пошутила Бригитта — Не думай о нём сейчас, у тебя есть заботы поважнее.

Но не думать не получалось. Чем ниже опускалось солнце, чем ближе было время помолвки, тем сильнее обуревали Эрику ярость и страх. И если с яростью всё было понятно, то вот страх пришёл внезапно. И в нём всё смешалось. И то, что будет на помолвке, и обряд, который совершит старая Фло, открыв её Триединой Матери, и то, что сказал дядя Тревор, и путешествие, которое ей предстоит с дюжиной вооружённых мужчин через всю истерзанную войной страну.

И чужая далёкая Тавирра…

И Викфорд Адемар.

Это предстоящее путешествие в его обществе пугало её всё больше. Что можно ожидать от этого пса без чести и совести? Который ради пятидесяти золотых готов был пустить кровь несчастному Ивару, только бы вырвать у неё согласие на этот поцелуй! Ей было так стыдно перед Иваром, и ненависть к Викфорду за его унижение жгла её, как калёным железом.

Когда на неё натянули платье и туфли, когда уложили волосы и надели на шею янтарное ожерелье, которое привёз дядя Тревор, Эрика выставила всех из комнаты.

Смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Она сильно изменилась за то время, что прошло с её шестнадцатилетия, стала взрослее, и в свадебном платье это было как-то особенно заметно. Эрика так давно не надевала платьев, так давно не укладывала волосы, что и забыла, как это — выглядеть просто девушкой. А ещё принцессой.