Сердце бабочки

Когда они стихли на лестнице, я выскочила в коридор, молнией метнулась в кабинет, толкнула дверь. Она оказалась не заперта, и меня не остановил магический барьер. Кэрдан не подозревал, что я вернулась домой, и не принял обычных предосторожностей.

Я бросилась к столу. На нем были развернуты две топографические схемы – столицы и Фрондара. Я различила отметки одиннадцати дворянских резиденций, в том числе Распет-холл. Пометки другим цветом обозначали, по видимому, ту самую "предположительную диспозицию" мятежников.

На схеме Фрондара были выделены несколько цехов.

Были еще какие-то пометки: стрелочки, дуги, звездочки. Я не стала изучать досконально – Кэрдан вернется с минуты на минуту. Выбежала из кабинета, закрыла дверь и спряталась в своей комнате. Едва я перевела дыхание, как на лестнице опять прозвучали шаги. Он шел обратно. Как только шаги смолкли, и он вошел в кабинет, я рухнула на колени как подкошенная.

Я чувствовала, как кровь отливает от конечностей и могильный холод охватывает тело. Мир, который я нафантазировала, рассыпался на глазах.

Все было обманом. То, что я принимала за любовь, что это было такое? Он хотел использовать меня против Вулара и его семьи? Была ли у него хоть крупица чувства ко мне?

Все, что я знала; все, что видела вокруг себя, предстало в ином свете, стоило обнаружить лишь кусочек его обмана. Поразительно, как реальность вокруг может поменяться в одночасье…

Теперь я увидела, что за дурочку он делал из меня все это время. То, что прежде выглядело благодеянием, оказалось паутиной, куда он меня затягивал как глупого мотылька.

И даже не скрывал. Я просто не хотела видеть.

После ночи семгейна, когда он сделал меня женщиной, он прямо сознался, что принял меня в Академию, а затем взял на работу лишь с целью соблазнить. А я, ослепленная любовью, не увидела в том ничего зазорного. Даже была благодарна, что он свил такую сеть ради меня одной, потратил столько усилий и нарушил столько правил, чтобы приблизить меня к себе. Мне было лестно. Но что лестного может быть в таком отношении, когда с тобой не считаются, а лишь используют как безвольную, бесчувственную вещь?

Он приказал мне посещать свои лекции, чтобы я сидела на первой парте, смотрела, как другие делают то, чего мне никогда не суметь.

Он не останавливал ни Морада де Ремиса, ни Пакоту в хамстве и унижении меня. А ведь ему Пакота никогда не хамила. И если к нему приходили важные гости – вроде "мятежников", – она даже не показывалась перед ними.