Сетевой

Надо будет присмотреться, как ему удалось произвести на наших игроманов такое впечатление. Я была уверена, что Чур мухлюет, и мне было интересно, с чем именно. Неужели с кодами? Но ведь его же проверяли, и, по слухам, не раз. Данила поведал, что несколько дуэлей Закидонского наблюдали сами гейм-мастера. И не нашли к чему придраться, кроме нечеловеческой быстроты реакций, которую не мог объяснить даже самый быстрый интернет.

— Как ты это делаешь? — спросила я его, когда мы с ним отключились от «эфира», то есть голосового чата.

— Что именно? — Чур сделал невинную физиономию и поковырял пальцем коврик от мыши, к которому что-то присохло.

— Не прикидывайся, что не понимаешь, о чем я спрашиваю.

— Я просто крут, — скромно потупившись, сказал он. Я картинно вздохнула. — Ну правда! Ты же сама видела! Я просто хороший игрок!

— Мальчики говорят, что ты один из лучших, — поправила я его.

— Мальчики неправильно говорят. Я лучший! — Я почувствовала, что его прямо распирает от самодовольства.

Я была поражена.

Я сидела, молча пялилась на него и пыталась сообразить, что для меня лично может означать раздутый от гордости домовой, который переиграл мальчишек в компьютерную игру. Людей компьютерная зависимость не приводит ни к чему хорошему, именно поэтому я старалась не залипать и не уходить от реальности настолько, чтобы меня затянуло. Как тех бедолаг, которые начинают терять человеческий облик и превращаются в бледных, хилых или наоборот — разжиревших сутулых зомби, живущих в основном ночью и в основном за компом.

А к чему это может привести домового?

— Слушай, а зачем тебе это надо? — наконец прервала я молчание.

Чур прекратил раздуваться от гордости и, кажется, задумался.

Он посидел неподвижно, сверля глазами монитор, задрал лохматую башку к потолку и задумчиво поскреб шею, потом замер и стал совсем прозрачным, так что я едва его различала и подумала, что сейчас он совсем исчезнет. Но он вдруг встрепенулся, «проявился» и уверенно выдал:

— Эмоции.

— Что — эмоции? Тебе что, в реале эмоций не хватает?

— Мне их везде не хватает.

Точнее, мне их много не бывает.

— В каком смысле? Они тебе зачем?

— Не знаю. Это сложно объяснить.

Теперь задумалась я: как он вообще может мне что-то объяснить про себя, если мы с ним, скорее всего, мыслим разными категориями? Что он знает о моих представлениях? Что он знает вообще о наших, человеческих мировоззрениях? И вообще. Что он, в конце концов, такое?

Домовой, похоже, тоже думал примерно в этом направлении.