Сетевой

Потом он вдруг стал со мной холоден и куда-то отстранился, а рядом оказался Паша, который тоже принялся так страстно меня целовать, что я удивилась, как способен был преобразиться этот обычно мрачный и суровый мужчина. Я гладила его могучую шею, водила рукой по его небритой впалой щеке. Он стискивал меня в своих медвежьих объятиях, и от его поцелуя я готова была воспламениться сама и расплавить все вокруг.

Паша выдал такой сладострастный стон, что я вздрогнула всем телом и проснулась. Я обнаружила, что моя рука уже хозяйничает у него под тельняшкой, и ощутила под своей ладонью бугры мышц, покрытые горячей, нежной и гладкой, как у девчонки, кожей.

Я выдернула руку и замерла. Паша, не открывая глаз, сказал:

— Не хочу просыпаться! — тоже убрал руки от моей спины и уронил вдоль тела.

Я последний раз осторожно поцеловала его в горячие обветренные губы, боясь, что если он сейчас неправильно истолкует мой поцелуй, то уже ни он, ни я не сможем удержаться и остановиться. Он судорожно вздохнул все так же, не открывая глаз.

Я мигом скатилась с него и натянула спальник по самый нос, оставив снаружи одни глаза. Он открыл один глаз, покосился на меня, улыбнулся и снова, как тогда, чмокнул меня в лоб:

— Никакой неловкости! — И моментально погрузился в сон. Железный мужик!

Я затаилась у него под мышкой и еще долго не могла унять колотящееся сердце, вспоминая вкус его губ и тепло его тела. Я почти решила вылезти из своего спальника-«кокона» и повторить эксперимент, но внезапно перед глазами снова возникла яркая улыбка Леши Чагина, и сердце снова сделало кульбит, и в животе как будто что-то сжалось в комок, и я решила не искушать судьбу.

Днем Паша вел себя как ни в чем не бывало, и даже Алина перестала пожирать меня и его глазами, очевидно, решив, что мы и сами разберемся в наших отношениях. Гоша тоже пытался разгадать, что происходит между нами, на берегу держался поблизости от меня, но напрямую ни о чем спросить не отваживался, как, впрочем, и открыто ухаживать за мной.

На Кубани в один из солнечных дней Адмирал велел строить туристическую баню, и я с удивлением разглядывала сложенную в сторонке от лагеря «печь» из огромных булыжников, в которой полдня полыхал костер. Потом над этой каменной пирамидой поставили тент, надрали где-то поблизости пихтовых веников и залезли париться. Сначала мужчины: долго хлестались, фыркали и ухали, а потом с кровожадными воплями бросались в ледяную реку.