Сетевой

В их же компании был и владелец мокрой лохматой башки, красивый бородатый парень, которого все называли почему-то Акулой, и его тихая красавица-жена Светлана, которую сразу же «окрестили» Акулиной.

Я тряслась в автобусе, пытаясь осознать и принять перемены в своей жизни и представить себе свое дальнейшее будущее.

К вечеру второго дня в пейзаже за окнами наметились перемены: на горизонте замаячили горы. Сначала едва различимые, потом все выше, четче. Я прикипела взглядом к окнам. Однако когда стемнело и я перестала что-то различать, кроме трясущегося отражения собственной растерянной физиономии, меня сморило, и я стала то и дело клевать носом.

Я дрыхла глубочайшим сном, поэтому не сразу заметила, когда автобус остановился. Голоса вокруг стали громче, меня толкнули в бок, я с трудом разлепила глаза и пошевелила затекшей шеей, едва подняв свою голову от Гошиного плеча, который, похоже, тоже только что проснулся и тер заспанные глаза. Кругом была полная темень. Тусклый свет в салоне автобуса не давал разглядеть, что творится снаружи.

Я слышала только какой-то непрерывный гул. Вокруг автобуса сновали неузнаваемые тени, светили фонарями, переговаривались. Я включилась в общую деятельность и поволокла к выходу кем-то сунутый мне объемный, но не очень тяжелый тюк, оказавшийся чьим-то рюкзаком. Возле выхода человек с фонарем на лбу принял у меня сначала рюкзак, потом помог выйти в полную темноту, подав руку. Я услышала угрюмый мужской голос:

— Тащи это вооон к той куче, я сейчас туда твой рюкзак притащу.

Он повернул меня к себе спиной, посветил фонарем на какую-то бесформенную груду метрах в ста от нас (ничего не различишь, фонарь дотуда не достает, но направление я запомнила), подхватил рюкзак и нацепил его мне на плечи. Я пошатнулась и чуть не рухнула лицом вперед, но он удержал меня за рюкзак и заглянул в лицо (то есть по сути просто ослепил меня своим налобным фонарем):

— Дойдешь?

— Дойду, — угрюмо просипела я охрипшим со сна голосом. Кажется, это был Паша, к которому меня определили на катамаран матросом.

Воздух был ледяной и очень свежий, пах дождем и чем-то совершенно мне непривычным и незнакомым. Лицо покалывало мелкими нечастыми то ли льдинками, то ли дождинками.

Дождь не усиливался, моросил себе, постукивал и шуршал по прошлогодним листьям и капюшону куртки, и заглушить его не мог даже тот несмолкаемый гул, который раздавался теперь слева от меня. Повернув голову, я, немного отойдя от автобуса, различила в темноте светлую узкую неровную ленту.