Грозовой Сумрак

— И зачем ищут исполнения желаний среди сумеречной нечисти, ведь так? — Ильен села, внимательно глядя на меня сквозь бело-серую челку. — Это люди. Они лишены долгой жизни, но взамен наделены великой свободой воли, особенно те, кому посчастливилось родиться без дара колдовства. Может, именно поэтому они тянутся к тому, чего избегают ши-дани, но, как показала история, не чураются некоторые из фаэриэ. В стремлении показать, что и они могут то, что другим не под силу.

Мы замолчали. Холодный ветер, что гнал по небу серые дождевые облака, утих, а солнце вновь проглянуло сквозь потихоньку рассеивающуюся пелену туч.

Я потянулась к изящной, сделанной из множества скрепленных друг с другом с помощью воска полых стеблей тростника флейте и поднесла ее к губам.

Чистый, нежный звук разлился над глубоким озером, заполнил собой пространство, скользнул на крыльях ветра меж хрупких стволов трепещущих осин, эхом отозвался где-то в глубине Осенней Рощи. Мелодия рождалась неторопливо, степенно. Она захватывала все больше и больше, становилась все сложнее, богаче и напевней, раскрывалась постепенно, как пышный, яркий, словно обагренный кровью, георгин под осенним солнцем.

Траурный цветок в память уходящему лету.

Флейта принимала мое дыхание и отдаривалась чудесной музыкой, той, что смертные иногда слышат в молчаливом осеннем лесу в гулкой, звенящей тишине. Эхо чего-то невыразимо прекрасного, но уже ушедшего. Подобно флеру духов, остающемуся после того, как вышла за дверь прекрасная женщина, навсегда запечатлевшая свой образ в глубине податливого человеческого сердца, мелодия моей флейты плыла сквозь Осеннюю Рощу, принося успокоение мне и разгоняя унылые облака над озером.

Только в Алгорских Холмах я могла играть так — вплетая медно-золотую нить звука в канву мироздания, оставляя там свой блескучий след и где-то что-то изменяя. Слегка, самую малость — но навсегда. Эхо моей флейты достигнет поверхности, отзовется в людских землях даже весной — и осенью в лесу на малозаметном деревце появятся листья с золотыми, блестящими на солнце прожилками.

— Хорошо играешь, сестра, — вздохнула Ильен, как только отзвуки последней ноты растаяли в хрупкой осенней тишине. — А я могу только выть на луну долгими зимними ночами.

— Ты недооцениваешь свои песни или же просто напрашиваешься на похвалу, — я улыбнулась, убирая флейту в кошель на поясе. — Ты поешь, задевая за душу, делясь лунной тоской и свирепой радостью звериной охоты, а когда дело доходит до людских баллад — тебе нет равных.