Грозовой Сумрак

Кармайкл отогревал мои озябшие, никак не желавшие теплеть руки поцелуями, разводил огонь в камине так, что в доме становилось жарко, будто в летний день, укутывал меня теплым пледом и подавал горячее питье, сваренное заботливым брауни — но не мог выгнать ни морозный холод из моего тела, ни вызвать искреннюю, счастливую улыбку.

«Госпожа моя светлая» — все повторял он, опускаясь передо мной на колени и обнимая меня за талию, прижимаясь щекой к моему бедру, и шепча что-то о своей гордыне и моей глупости. Кажется, он всерьез винил себя за то, что я пошла к вызывающему страх и ненависть королю Самайна, думал, что сделала это я исключительно ради него.

..

Он ошибался.

Но с того момента, когда Рог Изобилия коснулся моих пальцев, внутри словно что-то надломилось — и вновь срослось, покрывшись тонкой ледяной корочкой, растопить которую не мог даже самый жаркий огонь или страстный поцелуй.

Ох, Габриэль, Габриэль... Во что превратила твоя магия, твоя ледяная ненависть к Сумеркам артефакт осеннего Холма? Какую частичку своего скрытного сердца ты вложил в него, если он холодит пальцы даже сквозь плотную ткань шерстяного плаща? Ведь я видела, как горел Рог в твоих руках в ночь давно ушедшего Самайна, как моя сущность ши-дани отозвалась на песню, что ты играл над полем, омытым ливнем, — это было как глоток хмельного вина, как тепло жаркого солнца, как долгожданное прикосновение любимого.

.. Так почему сейчас я боюсь дотронуться до этого Рога, почему мне хочется вернуть его тебе побыстрее — и забыть навсегда о его существовании?

— Госпожа моя.

.. если бы я знал... Если бы я только знал... — Тихий сокрушающийся голос Кармайкла, доносящийся откуда-то издалека. Я с трудом подняла голову, поймала взгляд потемневших от волнения зеленых глаз. Едва заметно улыбнулась.

— Не вини себя, Кармайкл. Просто в моих руках находится вещь, которой не суждено у меня быть.

Драгоценная раковина со дна моря, свернутый спиралью лунный луч, уроненный волшебным зверем зачарованный Рог, подаренный Габриэлю. Не мне суждено держать его в руках, не мне хранить его, завернутым в плащ или же свободно висящим на поясе.

Да и не запоет Рог от моего дыхания так, как должен — обожжет губы стылым январским морозом, вольет в жилы суровую метель, выбелит осеннюю рыжину зимней сединой, обратит в призрак, чье время приходится на межсезонье, а оттуда и до Сумерек рукой подать будет.

«Ты знал, Габриэль... Ты знал, что я не смогу не отдать его...» — тихо шепнула я, комкая в пальцах теплую шерстяную шаль.