Грозовой Сумрак

Краем глаза увидела еще троих, загородивших выход с другой стороны переулка — эти были одеты много лучше, и в отличие от петушащихся «заводил» угрюмо молчали, держась на расстоянии. Короткие плащи не скрывали странное, ранее не виданное мной оружие, висящее на поясе — черненые топоры на изогнутых полированных ручках, а вместо обуха — толстый кованый шип, которым ничего не стоит расколоть голову, как незрелый орех.

— А вот и дружки наши, — усмехнулся щербатый, подходя ближе и лениво похлопывая лезвием меча, обращенным плашмя, по голенищу давно не чищенного, обметанного рыжей грязью сапога.

— Разговор окончен. Сумки на землю, а девку я на полчасика прижму в сторонке.

Он протянул ко мне руку, когда воздух коротко и зло свистнул, рассекаемый блестящей лентой остро отточенного лезвия, а в лицо мне брызнула жгучая, остро пахнущая железом кровь из отсеченного почти по локоть обрубка. Рейалл, застывший на месте, сверлящий стену перед собой пустым невидящим взглядом, вдруг крутанулся, как волчок, уходя за спину так и не успевшего толком испугаться и осознать происшедшее грабителя.

Сверкнул шлейф, оставляемый чуть изогнутой саблей фаэриэ, — и шею человека опоясывает тонкая пронзительно-алая струна, будто линия, аккуратно нарисованная киноварью. Медленно, как во сне, сползает по сведенным судорогой плечам рассеченный надвое капюшон засаленного плаща, а следом за ним на мостовую скатывается ровно, чисто срезанная, будто косой, голова...

Я ахнула, попятилась, прижимаясь стремительно взмокшей спиной к холодному камню кладки, зажимая рот ладонью, а кровавый поток, льющийся из обрубка шеи, торопливо заполнял выемки между булыжниками мостовой, подбираясь к мыскам моих туфель.

Рейалл резким движением стряхнул кровавую пленку с лезвия сабли, едва заметно улыбнулся, обводя грабителей взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, лишь клубящееся отражение грозовых туч, взблески молний.

— Есть еще желающие?

«Заводила» попятился, а люди в коротких плащах, похожие друг на друга, как родные братья, одновременно вытащили из-за поясов боевые топорики и шагнули вперед.

Фаэриэ переступил через остывающий труп, зацепив краем длинного плаща расплывающуюся вокруг тела кровавую лужу, и усмехнулся уже открыто, почти радостно.

— Я рад, что среди людских отбросов не перевелись еще отчаянные самоубийцы.

Этот «бой», превратившийся в бойню, перестал быть красивым в первые же мгновения.