Улица Венеалме

.. иду-у пи-и-ить... твою кро-о-овь!

Конда фыркнул и со смехом кинул в неё скомканную рубашку.

– На, вытрись и моей. Ты, наверное, сейчас ледяная. Иди сюда, расстегнись и погрейся, бледный врэк.

– Я хочу отрезать волосы покороче, – сказала она, скидывая камзол и прижимаясь к Конде. – Они сейчас длиннее, потому что мокрые, но всё равно с ними не очень удобно, а ещё Анверу приходится прятать их вот так, под камзол. Они уже давно раздражают меня, постоянно застревают в подмышках, если их распустить, путаются и мешаются, и сохнут просто бесконечно, и голове тяжело, но я не могу решиться.

Конда резко нагнулся к ремню, лежащему на земле, и снова выпрямился.

– Ты этого желаешь? – спросил он, держа в руке нож. – Хочешь, чтобы я это сделал?

Он обнял Аяну и схватил её волосы рукой ниже лопаток, занося нож над ними, и она прямо посмотрела на него.

– Режь, – сказала она, утыкаясь лицом ему в грудь.

Нож легко, в одно касание, отсёк плотную влажную массу волос, и толстый хвост остался в кулаке.

Аяна зажмурилась. Неожиданная приятная лёгкость кружила ей голову, кровь бросилась в лицо. Она перекинула волосы вперёд и пропускала пальцы через пряди, которые теперь резко обрывались на середине прежней длины.

– Я как будто избавилась от тяжких воспоминаний, – сказала она с восторгом. – Ты избавил меня от них. От всего земного и тяжёлого... Я сейчас будто взлечу. Конда, держи меня!

– Теперь ты мне жена ещё и по кутарскому обычаю, – сказал Конда, бережно обматывая отрезанный хвост вокруг кулака и засовывая в карман, а потом обнимая её.

– Мы будем жениться по всем обычаям? – спросила Аяна весело. – Если что, то ваш мне не нравится. Я не хочу, чтобы меня оплакивали на моей же свадьбе.

– Чтобы отпустить, надо проститься, любовь моя, – сказал Конда, протягивая ей камзол. – Без этого никак.

– Проститься можно по-разному.

– Погоди, не застёгивай до конца. Это выглядит безумно привлекательно.

– Прощаться можно светло, а можно – горюя. Осторожнее, тут острый край у камня.

– Прощаться светло? Любое прощание рвёт сердце, Айи. Девушка уходит из рода, умирая для него, и новый род даёт ей свою плоть, обернув своим покрывалом. Паде, Кестан!

– Я уже ушла из рода, когда ехала к тебе, – сказала Аяна, с разбегу вскакивая на Ташту. – Меня там уже оплакали. Боюсь, что не только в этом смысле. Весной будет три года, как я ушла.