Солнце, что следует за Луной. Наттеньеры

А кровь! О, дитя мое, кровь имеет огромную власть над нашим сознанием, она руководит нашими поступками, и хотим мы того или нет, в нас уже заложены те же склонности и чувства, что в наших предках. Они были людьми добрыми, мужественными, благородными, способными на сострадание и милосердие? Значит скорее всего и ты будешь полон этих добродетелей, они будут составлять основу твоей натуры. А если, наоборот? Если на протяжении столетий твои предки плели интриги, позволяли гордости и алчности руководить собой, жестокость и беспощадность для них были обычным и естественным? Всем вокруг они несли лишь страдание и разрушение? Тогда скорее всего и ты будешь таким же.

– Нет-нет! – горячо запротестовала Елена. – Он не такой! Он другой!

Старуха многозначительно взглянула на нее.

– Правда?

Елена посмотрела на огонь, и словно наяву перед ней предстала Фрея, с белоснежными волосами, с лихорадочно горящими глазами на мертвенно-синем лице.

«Однажды я пришла к нему в комнату, – раздался знакомый голос в голове Елены, – и все рассказала, почему я здесь, что хочу уничтожить его брата.

– Хватит! – крикнула Елена и схватилась за голову. – Хватит!

– Кровь, – продолжала старуха, – может управлять нами, нашими поступками, нашими желаниями, но, к счастью, она не всесильна. Окончательный выбор лишь за самим человеком. Он может стать рабом своих склонностей, своей испорченной натуры, а может противостоять ей.

Шипение и свист послышался от печи.

– О, кажется, моя похлебка готова. Я жуть, как проголодалась.

Елена раскрыла глаза и вновь взглянула в сторону печи – Фреи не было, видение исчезло.

– Ну давай, – поторапливала старуха, – неси сюда мою похлебку.

Все еще не до конца придя в себя, Елена трясущимися руками сняла горшок с огня и открыла крышку.

– Что это? – она с трудом подавила неприятный комок, подкативший к горлу. Внутри была непонятная жижа, болотного цвета и такого же запаха.

– Это мое любимое блюдо. Знаешь ли, милочка, в моем возрасте пища должна быть немного другой, чтобы ревматизм не так сильно докучал.

Елена с едва сдерживаемым омерзением наблюдала, как старуха булькая и громко чавкая, стала хлебать большой деревянной ложкой свое странное блюдо.