Глазами сокола

Да и не благородные, в отличие от князей, вождей и прочих правителей, далеко не считали необходимыми скрывать своё горе и радости, и в придорожных гостиницах и на постоялых дворах часто слышался громкий и грубый смех охотника, лесоруба или рыбака, промышлявшего в этих местах.

Именно привычка не показывать того, что внутри, и ещё, пожалуй, прямая осанка (светлые волосы раз в луну красились соком чёрной травы) могло выдать в юноше, прощавшегося с друзьями, благородного: уж слишком он был молчалив по меркам товарищей.

Когда-то юноша звался Вольфрамом Медным, но уже много лет представлялся Сириусом Безродным, сиротой, каким, по сути, он и был. У северян было принято не расспрашивать человека о прошлом, особенно сироту или вдову. А если он сам заговорит о нём – во что быто не стало выслушать. Но Сириус не нуждался в слушателе. Хотя его история, если бы он её рассказал, была бы интересна любому собеседнику, был бы он родом с севера или прибыл бы издалека, потому что все в Листурии слышали историю конца Медной цитадели, исправно хранившей некогда север от страшных напастей, таившихся в тумане над холодными фьордами,

О загадочной трагедии, как водится, говорили всякое: будто бы злой колдун свёл с ума всех обитателей твердыни, высеченной в каменном склоне неизвестными мастерами, после чего обезумевшие воины перебили друг друга; говорили, что громадный змей поднялся из морских пучин, чтобы отомстить за своих погибших от гарпунов Медных китобоев собратьев… И пожрал все корабли вместе с их пассажирами.

На самом же деле всё было иначе: когда-то отца Сириуса (хранителя цитадели) предали. И от руки человека, а не по вине некого колдовства, он пал. Стражи цитадели действительно перебили друг друга во время мятежа, а те, кто не пал от меча брата по оружию, умирал позже от голода или болезни. Все корабли были сожжены, а лекари бежали ещё до начала пожаров. Немногим удалось спастись, когда было положено начало краху Медных стражей. Сына хранителя посадил на лодку слепой монах и отправил прочь со скалистого острова с наказом, никогда больше не возвращаться.

И пусть теперь Медная цитадель не пустовала, все понимали, что рассвет её, когда сотни воинов, китобоев, моряков, десятки врачевателей, заклинателей и учёных монахов жили здесь, теперь был в прошлом. Вольфрам же уже в ту ночь, будучи четырнадцатилетним юношей, не только потерял всё, что имел прежде, но и отрёкся от имени, данного его роду, основавшему сотни лет назад цитадель.