Грани миров. Пленница тирана.

Облачённый в цвета своего дома и восседающий на вороном жеребце князь двинулся навстречу плотной людской толпе. Вороной конь нёс своего седока, как Бога, излучающего в этот момент ореол непоколебимой власти и могущества. Князь не видел толпы, расступающейся перед копытами его жеребца, не видел императора, который смотрел на него с тревогой, он глядел в глаза осуждённых, и те застывали под его взглядом, как застывает в зимнюю пору река.

Войско Таймара хоть и не имело талантов этэри, а всё же чувствовало, как неведомая доселе мощь, что исходила теперь от их командующего, крошит волю каждого из них, заставляя расступаться в стороны.

Князь ощущал их внутреннее сопротивление, слышал, как шаркают по брусчатке сапоги. Он знал, что они осуждают казнь, потому что Харух был прав в своей претензии. Но проигнорировать оскорбление, нанесённое солдатнёй, которая не могла иметь лично к нему никаких претензий, Таймар не мог, иначе утратил бы лицо.

Князь шёл не спеша, толпа молча расступалась, и вот он приблизился вплотную к эшафоту.

– Я - Таймар Маелрах, принц Дей-Айрака лично приведу приговор в исполнение, позволив вам смыть нанесённое мне оскорбление кровью, – прогремел голос князя, разносясь эхом по всей площади.

Не говоря более ни слова, Таймар вынул свой меч из ножен и позволил осуждённым сказать последние слова. На удивление застывшей толпе, все десять человек в один голос проговорили:

– Плачу кровью.

– Принимаю вашу плату, – отозвался князь. – Сложите головы и умрите достойными мужами.

Осуждённые повиновались, и князь исполнил приговор, залив помосты жертвенной кровью и завалив отсечёнными головами.

За всё время, пока исполнялся приговор короны, в толпе не было издано ни единого звука. Воины, пришедшие проститься с сослуживцами, провожали своих друзей молча. Затем Таймар позволил родным забрать останки умерших и похоронить их как честных людей, которые заплатили за свой проступок.

Когда далеко за городом полыхал общий костёр, и князь стоял с зажжённым в руках факелом, солдаты взирали не него не как на принца, а как на истинного правителя, потому что каждый понимал, что вовсе не император осудил бунтовщиков.

– Я суров, – говорил Таймар солдатам, пришедшим похоронить оступившихся братьев, – но я и милостив. Они отходят к праотцам, как воины.