Ночная

Уважительно «выкать» людям, из-за которых тебя разбудили ни свет ни заря, и разводить прочие политесы оказалось слишком сложным для моего утреннего автопилота, но Рэвен на мои оплошности в речи благовоспитанно не обратил внимания – а потом и сам перешел на «ты», как-то удивительно легко и ненавязчиво. Общение с Обероном здорово облегчило внезапно нахлынувшее сочувствие и взаимопонимание: лейтенант был изрядно помят и щеголял такими синяками под глазами, что его худое лицо в переплетениях сумрачных теней напоминало маску черепа, добросовестно сооруженную из папье-маше.

Рэвен с храмовником вырвались на пару шагов вперед. Мы с Обероном, напротив, чуть поотстали, вяло перебирая ногами, и шли с прикрытыми глазами, ориентируясь на голос Рэвена, самоотверженно взявшего на себя роль экскурсовода.

А вот реакция Раинера заставила меня потихоньку проснуться.

Его не напрягал ни незнакомый город, ни необходимость следовать точно за сопровождающим, ни толпы народа, спешащего на работу. Он не бросался петь боевые литании на Спиральные фонтаны, главную достопримечательность столицы, совершенно спокойно отреагировал на телепортационные арки по краям главной площади Облачного района, а на систему перепускных труб, отводящих горные речушки от построенных на скалах зданий, смотрел с умеренным интересом заядлого туриста.

Рэвен тоже заметил храмовничьи странности, но пока просто продолжал экскурсию, уверенно выводя всю компанию за пределы торговых улочек, в рабочие кварталы.

Что лейтенант определенно не собирался поступаться качеством своего завтрака ради его переноса на раннее время, стало понятно еще за пару домов до нужного. Пахло до того упоительно, что даже мой желудок, не слишком обрадованный возвращению к ирейской пище со всеми ее консервантами и добавками, по-волчьи взвыл и решительно перебрался на сторону патриотов.

Виранийский кофе со жгучей смесью специй и свежая выпечка.

Этому маленькому семейному ресторанчику, по совести, даже вывеска была не слишком-то нужна. Раинер резко утратил интерес к экскурсии, благо Рэвен уже не горел желанием ее продолжать, а мы с Обероном приободрились и внезапно обнаружили тягу к жизни – по крайней мере, к одному из ее аспектов.