Фамильное древо

Нахал, ничуть не смущаясь, отошел от жениха, возле которого дежурил, как и подобало шаферу, и обвел взглядом собравшихся.

- Я буду говорить в полный голос, ибо мне нечего стесняться.

«Полный голос» в случае Константа тянул на полноценный оперный бас, весьма неплохо поставленный, к тому же. Если кто-то и надеялся говорить одновременно с ним, то распрощался с этой идеей еще на середине фразы. А к ее концу гости уже опознали ритуальную формулировку, и зал замер в ожидании.

- Я уполномочен говорить именем моего отца и с благословения матери, - пророкотал Констант.

Акустика храмового зала перекатывала его голос, как морской шторм – прибрежные камни. – По согласию полного Нальмского Совета я, лорд Констант Лерой ди Эмбер, законный сын Его Светлости герцога Лероя Йорлонда ри Эмбера, и Ее Светлости герцогини Адайн Альвины ри Эмбер, в присутствии свидетелей имею честь просить руки Ее Милости баронессы Хикари Линно Роланды ри Илия ри Шаотонг.

Я почему-то не к месту подумала, что подобная ритуальная фраза в исполнении Третьего рисковала звучать вдвое дольше – и, кажется, сглазила, потому что на стандартной формулировке, оставляющей право решения за дамой, Констант не остановился.

- Я призываю Равновесие рассудить, достоин ли стать ее мужем, - со всей мстительностью замученного неопределенностью любовника добавил он и снял с пальца тяжелую фамильную печатку младшего в роду.

Весы перекосило. Жених с невестой, переглянувшись, наконец догадались встать с колен и отойти в сторону, заговорщически перешептываясь.

Гости не обратили внимания: все взгляды приковала к себе баронесса.

- Я знаю, как это работает, - сказала Хикари, беспомощно оглядываясь.

Жрица изобразила совершеннейшую невинность. Констант на редкость пакостно ухмылялся, без слов подтверждая: он тоже в курсе, как это работает, и намерен этим воспользоваться. Как и тем, что конфликтовать с государственной религией Ирейи не рискнет никакой Самадж, а значит, и решение Равновесия никто не оспорит.

Зал ждал развязки. Баронесса хмурилась и медлила.

- Кео тебе шею свернет, - ласково пообещала она любовнику и положила свой перстень на вторую чашу весов.

А они – кто бы сомневался? – немедленно выровнялись.

Эпилог второй. Май следующего года

Над потолком в палате Королевского госпиталя работал лично придворный художник. Правда, последствия наркоза не позволяли в полной мере насладиться его трудами: мне никак не удавалось сфокусировать взгляд.