Корпорация Лемнискату II. И каждый день за веком век

Не могу сказать почему, но после слов императора я не почувствовала себя польщенной. Наоборот, в душе пронесся холодок.

— И не говорите, ваше императорское величество, — вкрадчивым голосом произнес Редклиф, а в глазах — ух… ураган чувств.

Понимая, что аудиенция окончена, я поклонилась монаршим особам и стрельнула глазами в Фордайса.

— Помнится, кто-то обещал мне танец, — невинно промолвила я, смотря на творца.

— Редклиф, ты должен сдержать слово, — рассмеялся Фордайс-старший.

Как раз начинался вальс, и, предложив мне руку, Редклиф повел меня к танцующим парам.

— Какие еще сегодня будут сюрпризы?

— Смотря что ты подразумеваешь под сюрпризом. То, что ты меня не узнал?

Фордайс положил руку мне на талию, прижав к себе, наши пальцы сомкнулись, и мы замерли в ожидании.

— Неудивительно. Ты словно нереальная женщина. Вроде знакомая Настя, и в то же время — совершенно чужая. Полагаю, ноги ты мне не отдавишь?

— Как знать, ты попереживай, — заметила я, едва мы начали плавное движение.

— Почему ты не сказала, что на самом деле не такая уж взбалмошная девчонка?

— А ты не слушал.

Составил собственное мнение и чужое тебе было не неинтересно.

— Ну-ну. Ничего, я тебе отомщу, — пробормотал Фордайс.

В ответ я наступила ему на ногу, ничуть не сбившись с шага. Творец поморщился.

— Теперь расскажешь?

— Ничего особенного ты не услышишь. Родители воспитывали меня так же, как и всех девочек в аристократических семьях, и после смерти отца, мама уже в одиночку продолжила воспитание.

Думаю, несмотря на свои взгляды, она предполагала, что я могу оказаться на приеме у императора. Сам понимаешь, происхождение… Даже если отбросить, что Разинский был незаконным ребенком брата императора, не стоит забывать, что во мне течет еще кровь Орловых.

— Думаю, ты права.

— Поэтому оскандалиться, как ты мечтал, я не планирую.

— Я не мечтал, а переживал за тебя. Конечно, Россия изменилась и в двадцать первом веке уже не та, что раньше, — на многое смотрят проще. И тем не менее высшее общество все еще слишком жестоко.

Оно не прощает провала или ошибок, особенно творцу.

Внимательно посмотрев на Фордайса, я задала вопрос, который давно не давал покоя:

— Как ты ко мне относишься?

Творец напрягся и сбился с ритма.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты оберегаешь, заботишься… И дело не только в слове, данном отцу. Что еще?

— Я был близким другом твоей семьи, впрочем, и сейчас им остаюсь, видел тебя еще в пеленках и когда ты училась ходить.